Евгений Якубович. Программист для преисподней (роман). Читать. часть 3

главная блог писателя книги аудиокниги магазин

книги

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7]

Евгений Якубович

Программист для преисподней

(роман)

Глава 7

Я был доволен, дней мне не хватало,
и жизнь моя была полна смысла.

А. и Б. Стругацкие, Понедельник начинается в субботу

 

Неделя пролетела быстро. Мое время было заполнено днем работой, а вечером – посиделками на кухне с Мариной и Сергеем. Ближе к ночи появлялась Элла, и мы уходили ко мне. Несмотря на все мои просьбы, Элла никогда не садилась с нами на кухне. Впрочем, Марина не делала секрета из того, что не желает видеть Эллу. Я так и не разобрался в отношениях между двумя женщинами. Насколько я помнил, это Марина подставила Эллу и, пожалуй, той следовало проявлять враждебность. Но именно Марина демонстративно не замечала Эллу, когда та заглядывала на кухню и здоровалась со всеми. Однажды, улучив момент, когда поблизости не было Марины, я спросил Сергея, как мне быть в этой ситуации.

– Главное не дергайся. Бери пример с меня.

– А что ты делаешь?

– Ничего. Делаю вид, что ничего не замечаю.

– Но ведь неудобно как-то, напряг ненужный.

– А ты не напрягайся. Если попытаешься влезть между ними, они вмиг подружатся, и вместе начнут воевать против тебя.

– Наверное, ты прав, – вздохнул я, и с тех пор перестал затрагивать эту тему.

Когда появлялась Элла, я дружески прощался с присутствующими и уходил к себе. Я все больше и больше привязывался к ней. Нам было очень хорошо вместе. Она была ласковой и нежной, угадывала все мои желания. Мысль о том, что Элла действует по чьему-то указанию, я быстро отбросил. По указанию или выполняя служебные обязанности, так себя не ведут. Конечно, от чертей можно ожидать всякого, но в этом случае я был уверен, что она приходит ко мне по собственной воле и, так же как и я, весь день считает минуты до встречи.

Меня огорчало только то, что Элла никогда не оставалась со мной на всю ночь до утра, хотя однажды и проговорилась, что очень хотела бы уснуть на моем плече. У нее не было времени даже на то, чтобы «поговорить после» – на тот великий ритуал, когда и возникает настоящая близость между мужчиной и женщиной. На духовную близость, которая гораздо важнее близости физической. Элла никогда не оставалась со мной достаточно долго, задерживаясь только чтобы выкурить нашу с ней обязательную сигарету – одну на двоих. Потом она целовала меня и исчезала. Исчезала в буквальном смысле, как это умеют делать лишь черти.

Зато днем я отыгрывался на чертях, как только мог. На второй день работы у меня уже была группа чертей, которых я обучал премудростям работы с компьютером. Я быстро уловил основной лозунг, витающий здесь. Это был хорошо знакомый мне принцип отношения вышестоящих на служебной лестнице к нижним чинам, а особенно к лицам, этих чинов не имеющих вовсе. Данный принцип является основой существования любой крупной иерархической системы. Вкратце он формулируется так: «начальству важен не столько результат вашей работы, сколько сам процесс». В армии его формулируют еще проще: «мне не нужна ваша работа, мне нужно, чтоб вы мучились». Руководствуясь этим принципом, я и построил свою «чертову» систему образования.

В обучение ко мне поступили охранники той самой тюрьмы. Кому понадобилось обучать работе с компьютерами полуграмотных чертей, всю жизнь шуровавших серу и уголь в топках под котлами – я задумываться не стал. Руководство сказало «надо», и я принялся выполнять свои обязанности, стараясь получить при этом максимум удовольствия.

Учитывая мое душевное состояние, я был чрезвычайно рад возможности отвести душу и избавиться от накопившихся отрицательных эмоций. Судя по тому, с каким энтузиазмом я взялся за организацию учебного процесса, а особенно – за уснащение его всевозможными мелкими пакостями, – можно судить о том, сколько этих эмоций у меня накопилось. Нисколько не смущаясь, я выплескивал на чертей избыток своих негативных ощущений. Пожалуй, только патологическому гуманисту, который борется за право бройлерных цыплят жить на один день дольше, чем это предписывает технологический процесс, придет в голову корить меня за те маленькие гадости, что я им устраивал.

Ученики мои были народом дисциплинированным, и тщательно выполняли все инструкции, поступающие «снизу». Чинопочитание для них являлось основным и непреложным законом существования. Поскольку я был для них начальством, то все мои распоряжения выполнялись мгновенно. Мне смотрели в рот, меня ели глазом, стараясь предугадать любой мой каприз.

Такое отношение со стороны подчиненных не могло не принести свои плоды. У меня развились барские, абсолютно не свойственные мне в обычной жизни, привычки. Я курил прямо в классе во время занятий, а прикурить мне подносил дежурный. На столе у меня всегда должна была стоять чашка горячего чая со свежей булочкой. В лучших армейских традициях, отдавая это распоряжение, я не подумал, как мне все это раздобудут в тюрьме, в которой вообще нет кухни. А ведь приносили!

Сам процесс обучения был чрезвычайно прост. Я сразу же понял, что компьютер нужен моим ученикам так же, как вторая пара рогов. С другой стороны, им было дано указание заниматься, и они были готовы выполнить его самым тщательным образом. Прикинув их интеллектуальные возможности, я установил на компьютерах самые простые программы для печати и обработки текстов, и стал их учить машинописи. Черти оказались очень близорукими, и старались устроиться как можно ближе к экрану. Они наклоняли головы так, что упирались рогами прямо в стекло экранов. «Интересно, – подумал я, когда впервые увидел это, – не отсюда ли пошло наше выражение «упираться рогом»?».

Так или иначе, но зрелище здоровенных чертей-охранников, склонившихся над клавиатурой, и старательно искавших нужную клавишу, наполняло мое сердце гордостью. Эти высунутые от напряжения фиолетовые языки. Эти виляющие под столом хвосты и нервное постукивание копыт. Не всякому удается так командовать. Заметив, что чертям трудно печатать на клавиатуре, я стал задавать им длиннющие диктанты. Я завел специальный журнал, в котором ежедневно ставил оценки. Оценивал работы очень строго: журнал пестрел «неудами». Туда же заносил все замечания, на которые не скупился. Я настолько проникся местными традициями, что к концу недели уже орал на дежурного, когда к моему приходу черти выстроились в недостаточно ровную шеренгу, и заставил их повторить эту процедуру раз пять, пока построение меня не устроило.

Распорядок дня был простой: каждое утро мы по очереди входили в телефонную будку и отправлялись на работу, а вечером возвращались в общагу и встречались на кухне. Ужин обычно растягивался на весь вечер, мы засиживались допоздна. Это стало своего рода ритуалом. Если не считать того, где именно это происходит, то ничего странного или особенного в наших посиделках не было. Просто собрались друзья после работы и треплются на кухне. Разве что проскальзывали в разговоре названия незнакомых этому наблюдателю мест или наши специфические рабочие термины. А, впрочем, в какой нормальной компании нет своей собственной терминологии? И кто хоть раз не называл чертями своих сослуживцев или, особенно, начальство?

Тихо на кухне никогда не было. Мы удивительно быстро нашли общий язык, и треп не утихал ни на минуту. Я просил Сергея с Мариной рассказывать, чем они занимаются на работе. Я все еще не мог понять, что происходит вокруг: зачем мы здесь, что мы тут делаем? И кто кого, в конце концов, надул? Именно этот вопрос мне не давал покоя больше всего. Однако я поостерегся задать его напрямую, чтобы вновь не получить от Марины что-нибудь вроде «еврейской ментальности». Поэтому я просто расспрашивал их обо всем подряд, стремясь накопить побольше информации. О работе Марина с Сергеем рассказывали мало, без увлечения. Как я понял, Сергей был кем-то вроде физрука, а Марина составляла телевизионные программы для осужденных.

С этого и начался наш обычный треп в пятницу вечером. Рабочая неделя закончилась, и в преддверии выходных можно было расслабиться и посидеть подольше.

– Ненавижу телевизор! – с чувством произнесла Марина. – Когда начали показывать самый первый бразильский сериал, как сейчас помню и название, и имена всех героев, – мы садились всей семьей и смотрели. Через две серии я стала всерьез задумываться: или я идиотка, или – телевизионщики. Потом поняла, что идиоты, все-таки – те, кто это смотрит, а телевизионщики – просто большие проныры. Эти сволочи рассчитали все точно: сериал был снят как раз на том уровне, на котором судачат про соседей домохозяйки на кухне или две подруги моют кости третьей по телефону. Стало быть, эти сериалы, кроме захватывающего зрелища вечером, дают пищу для разговоров следующим днем. Отказаться от такого счастья ни одна здравомыслящая домохозяйка не сможет.

– А ты, значит, у нас такая интеллектуалка, что никогда не сплетничаешь? – ехидно поинтересовался Сергей.

– Да уж интеллекта у меня побольше, чем у тебя, по крайней мере, – завелась и без того чем-то взвинченная Марина. – Когда я хочу посмотреть нормальное кино, я его смотрю. А разводить сопли над этой мурой – извини-подвинься. Она взяла сигарету, прикурила.

– На самом деле, телевизор я возненавидела из-за свекрови. У меня куча подружек, которые часами пялятся в этот ящик, но то, что проделывала моя свекровь, я не видела больше нигде. Это был настоящий Телезритель. Именно так, с большой буквы. Она была профессионалом в этом деле. Я бы даже сказала еще больше – она жила ради телевизора. Свекровь работала в министерстве культуры, была председателем одной из многочисленных комиссий. Она так и называла себя – «работник культуры». Ее загрузка на службе была минимальной, все обязанности сводились к председательствованию на отчетных собраниях и выборочному посещению заседаний худсоветов, принимающих новые театральные постановки. Сама она театром не интересовалась, относясь к своей работе как к неизбежному злу. Впрочем, она не тратила на нее много времени. В основном она сидела дома перед телевизором – при ее муже это было несложно.

– А кто у нас муж? Волшебник? – я попытался разрядить обстановку.

– Примерно, – кивнула Марина. – Какая-то партийная шишка, ответственный работник, как это у них называется, номенклатура. Должность он имел очень высокую и, кроме непосредственного начальства, не боялся никого на свете. Жена его, уверенная, что осчастливила весь свет уже одним своим присутствием, жила ни о чем не беспокоясь. Домашним хозяйством она себя не утруждала, поскольку мужу полагалась в доме прислуга. Называлось это обслуживающий персонал, что нисколько не меняло ни их обязанностей, ни их статуса. И свекровь все свои жизненные силы, хиленькие надо признать, посвятила одной единственной вещи: просмотру телевизора. Зато это она делала великолепно. Телевизор стал для нее главным распорядителем жизненного уклада.

День начинался с того, что она доставала телевизионную программу и разворачивала ее на новой странице. Лицо у нее при этом было как у Карлсона, который увидел именинный пирог Малыша. Затем она изучала программу и, сообразуясь с ней, планировала день. Исполнив утренний ритуал, она решала, может ли сегодня выйти на работу или нет. Обычно изучение программы заканчивалось звонком в министерство с указанием перенести назначенную встречу на завтра, или распоряжением провести выездную комиссию без нее. После этого она давала задание прислуге на весь день вперед, чтобы та, не дай бог, не побеспокоила во время очередного сеанса. После этого она тяжело вздыхала и усаживалась перед телевизором с видом человека, только что закончившего труды на благо общества, и имевшего право на скромный заслуженный отдых.

– Ну, здорово, у человека есть цель. Распорядок дня еще никому не мешал. А ее отсутствие на работе, по-моему, только принесло пользу местным театрам. Думаю, что без нее режиссерам было только легче.

– Местные театры меня беспокоят меньше всего. Но ее распорядку был подчинен весь дом. К примеру, даже еду подавали только тогда, когда ничего не было по телевизору. Я не говорю уже о том, что все разговоры в гостиной происходили шепотом, под непрерывное гнусавое бормотание переводчика, или приторно сладкие, придурковатые голоса мелодраматических актеров. Пока было всего три программы, где и смотреть нечего, это было не страшно. Но когда появилось кабельное телевидение и фильмы стали гонять весь день подряд, ее режим достал даже невозмутимого свекра. Кончилось тем, что он поставил второй телевизор в спальне, и мы частенько ужинали без свекрови.

– Ой, как это мне знакомо! – воскликнул я. – Не думай, что ты нашла такого уж уникума. У меня дома остались двое таких.

– А вот и нет! – ответила Марина. – У тебя там наверняка просто нормальные бабы, любительницы сериалов, прилипающие к телику, когда его включат. А моя была профессионалом. Между прочим, все сериалы она смотрела по два раза – утром и вечером.

– А это еще зачем? Она их наизусть учила, что ли?

– Примерно. Она мне объяснила: первый раз она всегда нервничает, очень переживает за героев, поэтому полного удовольствия не получает. А второй раз смотрит уже спокойно: ведь ничего неожиданного теперь не произойдет, – и она может насладиться сюжетом и игрой актеров.

– Ага, сюжет и актерская игра. Где это, интересно, в сериалах встречаются подобные вещи? – спросил я.

– Вот и я о том же. Тогда-то я окончательно прониклась ненавистью к телевизору, к постоянным зрителям и к своей свекрови. Благодаря этой ненависти я и оказалась здесь. Я столько раз придумывала, как ее можно будет наказать ненавистным теликом, что не удивилась, когда однажды ко мне явился Евлампий и предложил эту работу.

– Что, вот так просто пришел и сказал «а не хотите ли, милочка, поработать у нас в Аду»?

– Ты знаешь, примерно так и было.

– Интересно. Я, например, фактически сам его позвал. – Это только внешнее. Они наверняка давно за тобой следили. И за всеми нами тоже. Они отбирают людей еще с рождения, а потом наблюдают.

– А иногда и устраивают события, чтобы подтолкнуть нас к принятию решения, – добавил Сергей. – В течение всей жизни они ставят нас в определенные ситуации, как бы прогоняя через тесты. Что это за тесты, что они ищут, я не знаю, но система работает именно так. А уже потом, когда убеждаются, что ты им подходишь, они незаметно подталкивают тебя к решению.

– Ты хочешь сказать, что они специально устроили увольнение в моей фирме лишь для того, чтобы я в сердцах выкрикнул ключевую фразу «к черту, к дьяволу»? Из-за меня одного уволили несколько десятков служащих?

– Вполне возможно. У них другие критерии. Кроме того, наверное, такое увольнение им помогло еще в чем-то. Они обожают делать пакости. Но во многих случаях им и не нужно ничего предпринимать. Люди сами с успехом доводят друг друга и до более серьезных поступков, чем простое упоминание черта. Иногда возникают ситуации, которые специально подготовить очень трудно.

– Дай я объясню, – продолжала Марина. – По-моему, зло, которое люди творят сами, значительно превышает все то зло, которое адские силы могут привнести снаружи. Так что, по большому счету, чертям остается только наблюдать, и в нужный момент явиться к нужному человеку. И все. А это увольнение ваш хозяин прекрасно придумал самостоятельно, и никакой черт ему не был нужен. Евлампий не стал бы ради тебя одного так возиться. Он прекрасно знал, что ты и так – его.

Теперь паузу взял я.

– Подожди, дай сообразить. Ты говоришь – зло. Но какое зло было в твоей свекрови? На самом деле, она совершенно безобидный человек. Ну, со своей слабостью, ну, сидит, уткнувшись в экран, так ведь полстраны сидят в этой позе! Я, в конце концов, тоже полжизни провел перед экраном, то на работе, то дома.

– Ты что-то делал, ты работал, а она впустую пялится на движущиеся картинки! Именно, как ты выразился, нашла удобную позу и балдеет.

– Ну и что, ты ей не судья, дорогая моя!

– Я тебе не дорогая, и не твоя!

– Все, брэк, брэк! – вмешался Сергей. – Без моей команды здесь никто больше ничего не говорит.

– Договорились, – поддержал я его. – Лучше помолчим. А ты расскажи нам, как сюда попал, я же толком о тебе ничего и не знаю.

Глава 8

Рассказ Сергея.

Кто хотит на Колыму –
Выходи по одному!
Там у вас в момент наступит
Просветление в уму!

Л. Филатов, Про Федота–стрельца

 

Дружил я в то время с одной семьей. Нормальная хорошая семья, такие у них между собой были добрые уважительные отношения. Я редко подобное видел. И то издали. А к этим сразу потянулся. Познакомились мы, в общем-то, случайно, но вскоре из этого выросла настоящая дружба. Ну, дружба была, конечно, с хозяином; с женой так – здрасьте, прекрасно выглядишь, что нового, до свидания. А вот с мужем я дружил по-настоящему. Каждый из нас, видимо, находил в другом те черты характера, которые хотел бы иметь сам. Поэтому мы так и потянулись друг к другу, как бы пытаясь составить из двух ущербных половинок одно нормальное целое.

Странно, наверное, это выглядело со стороны. Я – здоровый русский парень, с характерным разбитым боксерским носом. А он – щуплый еврейский музыкант, скрипач. Как говорили в то время, хороший мальчик из приличной еврейской семьи. Он, можно сказать, сделал карьеру. Ну а как иначе назвать ситуацию, когда человек достигает того, к чему стремился и готовился с детства? Он окончил музыкальную спецшколу, затем консерваторию, и теперь он вторая скрипка в Республиканском симфоническом оркестре. Играет «Лебединое озеро» на утренниках для школьников, да на партийных приемах. А в остальное время – шедевры местных композиторов, национальных кадров, писавших свои эпические произведения на основе простеньких национальных мелодий.

Он, похоже, и сам был не рад всему этому, и только недоумевал: столько лет учебы, столько сил отдано, а что в результате? В зарубежные гастроли его не выпускали даже с самым большим составом. Камерную музыку их начальство по каким-то своим соображениям не любило, никаких «квартетов-шмартетов» не признавало. Раз есть оркестр, сказало начальство, то должны играть все вместе. А остальное – баловство.

Джазисты его не брали – много им там скрипок-то нужно? Рок музыку он не любил, не понимал ее, как не понимал и всей атмосферы роковых тусовок. Позже, когда у них родился сын и с деньгами стало совсем плохо, он начал искать возможность работы с ресторанными музыкантами. Это был бы верный кусок хлеба с маслом, да еще и с икрой. Но при мне у него так ничего и не вышло. Там конкуренция выше, чем в консерватории.

Так он и жил. А ведь сколько радостей из-за этого потерял! С самого детства, когда после уроков все отправлялись в кино, он должен был идти в музыкальную школу. А сколько в футбол не добегал? Сколько раз во время самой интересной уличной игры выходила бабушка и звала его играть гаммы. Сколько девчонок он не поцеловал, потому что надо было делать домашнее задание по сольфеджио. Знал бы он, что недобеганное в детстве и недоцелованное в юности отплатит ему во взрослом возрасте ранними болячками да неврозами. И, главное, было бы ради чего так жертвовать собой. Счастье его в том, что он так и не понял, чего его лишили в детстве. Может, он и догадывался, но никогда не говорил об этом, попросту не заводил таких разговоров.

Звали его Ариком. Что за имя такое, я сначала не знал. Но звучало оно для меня странно, по-собачьи. Арик-Шарик. Мужику за тридцать, а он все Арик да Арик. И ведь не только дома, а и на работе он тоже был Ариком, и все улица его только под этим именем и знала. Спросил я его как-то за бутылкой – мол, почему ты полное имя не используешь, а он посмотрел на меня своими черными печальными глазами и говорит: «Знаешь, величать меня по имени-отчеству еще рано, а просто Арон получается еще хуже, поверь мне». Я поверил.

Я часто бывал у них. Особенно когда сам женился. Они жили в старом одноэтажном доме с двориком. Летом я брал жену и сынишку, и мы ехали к ним в гости на весь день, как на пикник. У Арика к тому времени тоже родился мальчишка. На полгода отстал от моего. Мы оставляли женщин на кухне посплетничать за приготовлением обеда, а сами шли гулять с нашими пацанами. Место там было удивительное. Практически в центре города сохранился нетронутый современными застройками квартал, выстроенный в начале века. Вдоль неширокой улицы за низенькими заборами стояли одноэтажные здания с толстыми кирпичными стенами. Эти стены, способные выдержать семибалльное землетрясение, даже в самую невыносимую жару сохраняли внутри домов приятную прохладу. А зимой, когда весь город замерзал в своих блочно-панельных и крупно-дырчатых железобетонных коробках, в этих домах зажигали печи, и так там было тепло и уютно, как нигде больше.

Улица там непроезжая, тихая и очень зеленая. Вдоль дороги росли старые ветвистые деревья, от которых на тротуар ложилась густая прохладная тень. В южных городах солнечная сторона не считается престижной. Все стараются спрятаться от солнца. Перед домами росли кусты живой изгороди. Они сохраняли зеленую листву круглый год, и очень красиво смотрелись зимой, под снегом. Весной их обрезали огромными садовыми ножницами. Обычно просто ровняли по бокам и делали ровную верхнюю кромку. Кто-то стриг верхнюю грань волнами, кто-то вырезал шары на идеально ровной верхней поверхности. Отдельные умельцы создавали над калитками целые арки. Кстати, если собрать эти свежесрезанные ранней весной побеги, аккуратно бритвой наискосок освежить место разреза и воткнуть их с небольшим интервалом во влажную землю перед домом, то к осени вырастет такая же изгородь. Так что все кусты на улице приходились друг другу самыми близкими родственниками.

Между дорогой и тротуаром, как принято на востоке, протекал арык – неглубокая канавка с проточной водой, которая дает прохладу и это знаменитое восточное чувство расслабленности, умиротворенности. На востоке главное – быть возле воды. И если вода рядом, то все хорошо, не торопись, путник – ты, похоже, уже пришел.

Мы брали своих мальчишек сначала в колясках, потом уже по-мужски – за руку, и гуляли с ними по этой улочке, где все всех знали, непременно здоровались друг с другом и заводили бесконечные соседские разговоры. И мы тоже степенно раскланивались с соседями, с которыми я успел познакомиться, интересовались здоровьем малышей и успехами старших детей в школе. И шли дальше, провожаемые завистливыми взглядами мам и бабушек из менее удачных семей. И казалось, что вокруг все еще самые первые, самые благодатные годы двадцатого века, и что не наступили еще ни военный четырнадцатый, ни голодный, страшный семнадцатый. Чудилось, что вот-вот проедет в пролетке становой пристав, остановится передо мной и, отдав честь, вручит конверт от его высокопревосходительства. Я, не торопясь, вскрою конверт и выну оттуда письмо с гербом и вензелями. И прочту, что его высокопревосходительство генерал-губернатор просит господина Еремина, то есть меня, и мою супругу посетить благотворительный базар, который имеет место быть завтра вечером в здании дворянского собрания…

Погуляв таким образом час или два, мы возвращались в дом и передавали детей женщинам. А сами располагались во дворе за нардами. С водкой, конечно. У Арика меня всегда ждала полулитровая бутылка заранее охлажденной водки. Под немудреную закуску и так называемые болгарские сигареты производства местной табачной фабрики мы вдвоем выпивали эту бутылку. Для не блещущего здоровьем Арика это являлось целым событием. Поэтому я растягивал процесс на весь день. Мы пили по чуть-чуть, с большими перерывами, потом плотно обедали, и уже под вечер допивали остаток. При таком варианте пития мы просто постоянно находились в прекрасном настроении, ничуть не чувствуя опьянения.

У них я отогревался душой. После Афгана. Сколько лет прошло, а память ничего не забывает. Столько хорошего со временем забываешь, а вот Афган стоит перед глазами. Могу поминутно рассказать о каждом дне, проведенном там. Где мы были такого-то числа, что делали, кто из ребят и офицеров был рядом. Куда нас направили, какое было задание, кто что сказал и кто что сделал, кого ранили, кто и как погиб. Кого и где мы убили. Все помню.

А вот как, благодаря мне, наша сборная выиграла кубок республики по боксу, я забыл. Мне мужики недавно рассказывали, так я слушал, будто это про кого-то другого. Ну, чисто американский боевик. Брюс Ли, блин, русский Шварценеггер. Я уложил в нокаут противника на последней минуте третьего раунда, после того, как проиграл по очкам оба первых. Встреча была командная, силы примерно одинаковые. Все друг друга знали, не первый раз уже встречались, и наперед подсчитывали, кто как может выступить. После меня должно было быть еще два боя, но у ребят почти не было шансов на победу. А счет был такой, что без моей победы никуда. Ну, я и выиграл. Счастливы все были неимоверно.

К чему это я веду. Как-то мы встретились всей командой, обмыли прошлые годы, начались воспоминания, и кто-то вспомнил тот мой бой. А я гляжу на него с открытым ртом и не могу вспомнить. Ты не поверишь, решил, что ребята хотят мне приятное сделать, чтобы от Афгана отвлечь. Слушал я, слушал, и говорю: «не лепите мол мне лапшу на уши, напридумывали тоже, ну чистое кино. Я вас понимаю, вы считаете, что я после Афгана совсем дурной стал, вот и прикалываетесь». Чуть до драки не дошло. А когда пришел домой, то полез в шкаф, достал оттуда папочку свою заветную, да и нашел там грамоту. И выписка из судейского протокола там была. Мне ее сделал тренер и вручил вместе с грамотой, чтобы на память сохранил. О том, как вытянул на последней минуте и свой бой, и всю команду. Я как глянул на эту грамоту, так все и вспомнил. Хоть беги назад.

Я теперь часто вспоминаю то время. Меня ведь бокс от тюрьмы спас. Нет, не спрашивай и не говори сам. Я знаю, что ты хочешь сказать. Не надо понимать все так буквально. Ты уже решил, что была у меня в жизни ситуация, в которой меня спасло только умение как следует бить морды? Вот уж не думал, что ты так примитивно жизнь понимаешь. Бить морды меня, конечно, бокс научил, и не спорю: это придало мне определенный авторитет в той среде, где я вырос. Жил-то я в рабочем квартале, а там сила и точность удара кулаком, действительно, определяли многое. Но спорт помог мне не этим.

Мы росли почти как беспризорники. Были родители, был дом, чтобы поесть и переночевать, и в школу ходили, в общемто, регулярно. Но все остальное время было наше, никому не подконтрольное. Вот и шалили. Сначала по мелочи, потом больше. У пацанов по десять копеек отбирали на сигареты. Когда выпивать начали, тут уже копейками не обойдешься, стали мужичков пьяненьких подкарауливать. Выбирали одиноких, здорово набравшихся. Он идет такой весь в себе, занят тем, чтобы домой на автопилоте добраться. А ты его легонько так толкнешь, он и валится. Нам это казалось очень забавным. Стоим, хохочем. Только он поднимется, ты его опять – раз! Глядишь, он уже в другую сторону рухнул. Так их и звали – клоунами. Ходить на клоунов оказалось делом веселым, но неприбыльным. Карманы у них обычно были пустыми, если только это не был день аванса или получки.

Со временем в разряд клоунов перевели и менее пьяных, а затем и просто всех одиноких путников, добиравшихся по плохо освещенному кварталу домой от метро. Когда дело подошло к концу школы, промысел стал регулярным. Пошел слух, что в квартале пошаливают. А денег нужно было все больше, появились серьезные расходы. Хотелось и прилично одеться, и магнитофон купить. У многих появились девушки, а на них тоже нужны деньги. Родители, конечно, ничего дать не могли, – на еду да на школьную форму хватало? – и на том спасибо партии. Вот и решили ларьки союзпечати потрошить. Кто придумал эту глупость, что там они собирались найти – не знаю. Но только зазвенела в первом же ларьке сигнализация, да и повязали их всех.

Какое отношение ко всему этому имеет мой спорт? Самое непосредственное. После того, как я записался в секцию, у меня уже не было времени на все эти проделки. После седьмого класса я перешел в республиканскую спортивную школу и почти все время там и проводил. То занятия, то тренировки, то соревнования. Лето и каникулы – в горах, на сборах. Когда сдал на первый разряд, стали платить стипендию, так что вопрос о деньгах не стоял так остро. Ну и отошел я от них, просто времени не оставалось на эту дурь. И сели пацаны все вместе, но без меня.

Я получил звание мастера спорта, поступил в институт. У меня завелись новые знакомства, увлекла учеба. Я впервые стал изучать предметы, которые могли помочь мне в будущей работе. Многое приходилось наверстывать из пропущенного в школе. Но мне было интересно, я получал реальные знания, которые мог тут же применить на практике.

А потом был Афган. Что и как там было, рассказывать не буду. Незачем. Когда я вернулся, устроился тренером в республиканской школе – в той самой, где сам учился. Днем я работал, вечерами пил водку и спал с женщинами. Потом женился. Но все проходило как будто на автопилоте. Большая часть меня продолжала жить там, в Афгане.

Я все никак не мог вернуться с войны. Первые месяцы, если меня неожиданно будили, то я, не просыпаясь, вскакивал и мог серьезно покалечить будившего. Потом внешне все успокоилось, но боль ушла внутрь. По ночам во сне я снова возвращался туда, горел в БТРе, полз под пулями, спасал и никак не мог спасти своего раненого командира. Нашего товарища лейтенанта, которому потом присвоили Звезду Героя. Посмертно и без объявления в газетах. Тогда было так.

Все, не буду больше о войне, а то совсем отвлекся. Так вот. У Арика по субботам вечерами всегда собиралась интересная компания. Летом сидели допоздна в небольшом тенистом дворике, зимой набивались в крошечную кухню. Пили чай, говорили и спорили без конца. Кроме музыкантов там бывали и журналисты, служившие в местных газетах, и писатели, связанные по рукам и ногам тематическими планами издательства. Я думаю, что они и жили вот так: от субботы до субботы, ради того, чтобы вечером собраться у Арика и поговорить обо всем на свете. Пели песни, читали стихи. Обсуждали до хрипоты все новости. Высказываемые мнения обычно отличались от официально принятых, зато были аргументированы значительно грамотнее и более объективны. Доставалось всем, включая самых именитых. И таким образом сидели до глубокой ночи, да так, что потом приходилось возвращаться пешком, потому что метро уже было закрыто. Но все равно сидели и никак не могли наговориться. Вот так: от души, обо всем наболевшем, без помех и без оглядки. Хотя как раз оглядываться им все же следовало. Но об этом чуть позже.

Одного из гостей Арика звали Виктор. Бывал он там не часто, но знал всех, и принимали его всегда с радостью. Высокий пузатый бородач каким-то неведомым образом умудрялся расположить к себе с первой же минуты. К собеседнику он обращался несколько книжно – «старик», что только прибавляло ему обаяния. Он был весельчак и балагур; не имея ни слуха, ни голоса, с удовольствием играл и пел под гитару, нимало не смущаясь присутствием профессиональных музыкантов, которые потихоньку фыркали над его особо «удачными» пассажами.

Работал Виктор в центральной психиатрической больнице. Эта его работа была, разумеется, предметом всеобщего внимания и поводом для всевозможных шуток. Он и сам не раз рассказывал байки и о пациентах, и об обслуживающем персонале, включая и самих врачей. О себе, однако, он говорил по другому. Он был не врач-психиатр, а профессиональный психолог. Он объяснял, что то, чем он занимается – на самом деле не психиатрия, а психоанализ. На Западе есть отдельная область науки, говорил он. Психоаналитики работают совершенно независимо от психиатрических клиник, и занимаются отнюдь не психами, а нормальными людьми, помогая им решать свои проблемы.

Виктор тоже работал не в самой больнице. Это называлось «Кабинет профилактики нервных и психических заболеваний». Последний рубеж для потенциальных клиентов больницы. Человек, попавший к Виктору, мог избежать госпитализации. Для его пациентов это был шанс привести себя в норму без применения неприятных процедур, которые практиковались в больнице. Позже я узнал, что Арик попросил его помочь мне, и он тут же согласился, потому что и сам видел, что я не совсем в порядке.

И вот однажды вечером Виктор подошел ко мне и предложил выйти во двор, покурить на свежем воздухе. Мы вышли и закурили. Как обычно, он выложил из своего неистощимого запаса очередную байку про психов, потом завел разговор о своей работе. Мы успели докурить, прежде чем он перешел к главному. Он предложил мне поговорить о том, что меня беспокоило. Я стал отнекиваться, – мол, ничего не происходит, все нормально. Он стал настаивать. Я попытался отшутиться, – вечно тебе психи мерещатся, успокойся, ты же не работе, а к нормальным людям в гости пришел. Тогда он усмехнулся и сказал: «Или мы с тобой сейчас спокойно, на месте, во всем разбираемся, или я завтра присылаю к тебе на работу официальную бумагу с просьбой отправить их сотрудника товарища Еремина С. Ю. в психиатрический диспансер на обследование. Там и посмотрим, насколько ты нормальный».

Я вспылил, – что за порядки, зачем ты лезешь в мою жизнь? Интересно, что он не пытался меня успокоить или остановить. Наоборот, он заводил меня все больше и больше, пока я не потерял над собой контроль и не ударил его. Вернее, я попытался ударить, но он был готов к этому. Уйдя от удара, он перехватил мою руку и вывернул ее в борцовском захвате. Буквально через секунду, не дав мне опомниться, он сказал «брэк» и сильно оттолкнул меня. За пару секунд я успел прийти в себя и стоял, ничего не предпринимая. Я не совсем понимал, что произошло, только изумленно смотрел на Виктора. Сердце стучало где-то в районе горла, перед глазами плавали круги.

Виктор увидел, что я больше не агрессивен, достал из кармана сигареты и протянул мне пачку. Я достал сигарету и прикурил от протянутой зажигалки. Это помогло, и постепенно я успокоился. Виктор тоже закурил.

– А теперь давай проанализируем, что же у нас происходит, – начал он. – В психологии есть такое понятие: неадекватная реакция. То, что сейчас случилось с тобой – и есть типичный пример той самой неадекватной реакции. Психически здоровый человек не полезет бить морду в ответ на предложение о помощи. Поэтому давай сразу согласимся, что с тобой не все в порядке. Смотри, я не делаю никаких выводов, не ставлю никаких диагнозов. Просто предлагаю тебе самому посмотреть со стороны. Согласись, что у тебя все же есть проблема. Я сделал вид, что раскуриваю погасшую сигарету, и не ответил.

– Хорошо, – продолжал Виктор. – Теперь второй вопрос. Ты сам знаешь, что невозможно делить мир только на черное и белое, на хорошее и плохое. Всегда есть несколько объяснений. Вот и у нас сейчас есть, по меньшей мере, два варианта. Первый вариант заключается в том, что это была твоя нормальная реакция. Это может означать только одно. Это значит, что ты по своей сущности – очень недалекий человек, который ничего, кроме самых элементарных понятий типа «меня обижают» и «я даю сдачи» понять не в состоянии. Тогда мы вопрос закрываем и к этому разговору больше не возвращаемся. И вообще больше с тобой ни о чем не разговариваем, поскольку наши уровни мышления сильно разнятся. Да и выпивать тебе в таком случае я рекомендую уже не здесь, а прямо возле винного магазина. Там ты всегда найдешь себе подходящую компанию, там тебя все поймут, да и на мордобой никто не обидится.

Я молчал и смотрел на него, ожидая продолжения. Виктор тем временем продолжал:

– Второй вариант более вероятен с моей точки зрения. Твоя реакция действительно была неадекватной. Более того, поправь меня если я ошибаюсь, но это стало неожиданностью для тебя самого, правильно? Ведь ты не собирался устраивать драку, и до последнего момента ты не хотел меня ударить. Кстати, я-то знал, чем дело может кончиться, и поэтому был готов к твоему удару.

– Так, выходит, ты меня специально завел?

– Разумеется. Я хотел, чтобы ты сам убедился, насколько шатко твое психологическое равновесие. Маленький толчок вызывает у тебя целую лавину отрицательных эмоций. А затем следуют, в общем-то, неподконтрольные тебе действия. А это, старик, уже один из симптомов приближающейся болезни.

– Эй, ты хочешь сказать, что я, действительно, – ваш пациент? Или опять заводишь?

Виктор усмехнулся.

– Ни то, ни другое. Ты не знаешь наших пациентов, поэтому и спрашиваешь. Лечить тебя не надо. Пока. И вообще, можно оставить все как есть. С ума ты, скорее всего, не сойдешь, а получишь обыкновенный депресняк. Так многие живут. Будешь мучиться от своих снов, просто станешь больше пить. Трудно сказать, что будет потом. Но точно могу тебе сказать одно – удовольствия от этой жизни ты уже не получишь. С каждым днем, тебе будет труднее просыпаться по утрам, все станет казаться не интересным, не заслуживающим твоего внимания.

– Брось, не надо меня пугать. Я сам знаю, что со мной происходит. Ты можешь предложить мне что-то конкретное или будешь вести душеспасительную беседу о том, что нельзя опускаться и надо брать себя в руки? Учти, я такого наслушался вдоволь.

– Отлично, старик! Именно это я и хотел от тебя услышать. Скажи мне, если я предложу тебе конкретную программу действий, ты согласен ее выполнять?

– Это зависит от того, что ты мне предлагаешь.

– Нет, так не пойдет. Ты меня знаешь, я – профессионал, и то, что я тебе скажу – это не пустой треп, а проверенная годами методика. К тому же ты мне не чужой человек, и я тебе, думаю, тоже. Поэтому ты либо полностью мне доверяешь, либо я исключаю тебя из списка своих друзей.

– Ладно, ладно, ты сам-то не заводись.

– Средство простое, хотя и довольно неожиданное. Начни с того, что сядь за письменный стол, возьми лист бумаги и по пунктам запиши все, что тебя беспокоит.

– Для этого одного листа не хватит. В этот список мне придется внести два года своей службы в Афгане, день за днем, – усмехнувшись, перебил я его.

Виктор задумался, затем сказал:

– Тогда так и поступай. Не торопясь, без излишних подробностей, записывай по порядку все, как помнишь. Все два года. Не выйдет по порядку – пиши, как вспомнишь. Главное – записывай. И поверь, как только ты опишешь на бумаге событие, которое тебя беспокоит, оно перейдет из твоей головы на лист бумаги и останется там. Оно перестанет жить в тебе и терзать тебя. Пусть мучает бумагу: не зря говорят, что бумага все стерпит.

Я не поверил ему и скептически улыбнулся:

– Ты разговариваешь со мной, как со своими психами.

– Не упрямься. Я не психиатр, а психолог. Граница тут тонкая, но существенная. Моя задача как раз в том и состоит, чтобы мой пациент не стал впоследствии клиентом психиатра. Сейчас я тебя пытаюсь остановить. Потому что, старик, ты верной дорогой идешь в психушку. Но можешь и остановиться. Я серьезно говорю: тебе надо бороться. Ты же спортсмен. Ты знаешь, что такое постоянные тренировки и чего можно с ними добиться. Так же и здесь. Попробуй писать понемногу. Будет тяжело. У тебя нет навыков, поэтому сначала будет трудно написать и связать даже пару предложений.

– Да не в этом дело. Не писать мне трудно. Уж листок в день я как-нибудь осилю. Я боюсь самих воспоминаний. Вот так сесть и подробно описывать весь этот кошмар?! Нет, я не смогу.

– А вот этого не бойся. Тебе не будет больнее оттого, что ты честно напишешь о том, что тебя беспокоит. Как только обрисуешь событие, ты сам сформулируешь свой страх, и он уйдет. Он заместится пониманием уже случившегося. Да, это было, это больно. Но это прошло. И пусть оно останется на бумаге. Пусть это прочтут другие. Может быть, ты этим кому-то поможешь, кого-то предостережешь. И он в подобной ситуации уже будет готов и поступит правильно. Подумай, возможно, ты спасешь этим чью-то жизнь. А если ты в чем-то ошибся, то прямо скажи об этом. Опиши, что тогда случилось, выясни, что послужило причиной ошибки, и снова опиши все так, как это могло произойти, если бы ты поступил по-другому. Напиши об этом, и кто-то избежит повторения твоей ошибки.

Он долго еще говорил подобным образом. Я слушал его, и постепенно сам начал загораться идеей. Он подвел меня к мысли о том, что я просто обязан описать все, что со мной случилось за то время. Чтобы не пропало все это без толку, чтобы люди знали, как это было, что происходило со мной и со всеми ребятами, прошедшими через ту войну. Ради тех, кто там остался. Ради тех, кто вернулся, но уже никогда не сможет жить нормальной жизнью. Ради самого себя, ради жены, ради моего пацана, которого я хочу вырастить настоящим мужчиной…

Когда мы уже заходили обратно в дом я, вспомнив, остановился и, обернувшись к Виктору, сказал:

– Чуть не забыл. Прости, что ударил тебя.

Он молча протянул мне руку и мы вернулись к компании, словно ничего не произошло.

Буквально на следующий день я взялся за дело. Виктор оказался прав в первом же своем предположении. Оказалось, что записать на бумаге то, что мысленно так ярко видишь перед собой, очень трудно. Несмотря на то, что помнишь все в малейших деталях, сложно на бумаге написать больше двух-трех фраз подряд. Я позвонил Виктору. Он посоветовал бросить глобальные замыслы и сконцентрироваться на одном-единственном эпизоде, описав его полностью от начала и до конца.

– У тебя приводов в милицию не было? – спросил он меня.

– Нет, пронесло как-то, – ответил я непонимающим тоном.

– Жаль, – задумчиво сказал Виктор.

– Не понял!

– Я говорю, попробуй писать, как будто пишешь объяснительную записку следователю. А еще лучше – как письмо к какому-то другу. Близкому другу, но который ничего не знает про твои военные годы.

Он помолчал и добавил:

– Вот именно. Пиши для нас, ты нам никогда ничего не рассказывал. А потом у Арика прочтешь все это.

Так и родилась идея. У меня появилась цель: написать книгу об Афгане. И я стал писать. Иногда мучительно долго подбирая каждое слово, а иногда слова сами просились на бумагу. В такие моменты я просто не успевал записывать и старался писать как можно быстрее, не обращая внимания на то, что строчки налезали друг на друга; делал сокращения, писал настолько неразборчиво, что на следующий день уже с трудом мог понять собственные записи.

Методика Виктора работала великолепно. Мои воспоминания переставали быть источником ночных кошмаров. Я уже не избегал их. Наоборот, я тщательно проходил каждый эпизод и до мелочей описывал его. Теперь я смотрел на это, в основном, как на материал для моей будущей книги. Я стал лучше спать по ночам, кошмары мучили меня все реже. Описанное на бумаге уже не тревожило меня, и я спешил писать еще и еще. Я чувствовал облегчение с каждой новой страницей. Нервное состояние сменилось такой эйфорией, что это стали замечать окружающие.

Через пару недель у Арика мы вновь увиделись с Виктором. По возникшей традиции вышли покурить. Я поделился с ним своими успехами. Однако он не спешил разделить мой восторг:

– Теперь будем лечиться дальше, – сказал он очень серьезно.

– Ты что! – удивился я. – Я не был таким здоровым уже тысячу лет!

– Это еще не здоровье. Ты изменил знак своего эмоционального состояния с минуса на плюс. Но нервное напряжение все равно осталось. Если ничего не делать, ты просто сгоришь на своем сегодняшнем энтузиазме, и в результате опять скатишься в депрессию.

– А что же делать? Ты меня пугаешь. А мне так классно сейчас!

– Вот и хорошо. Пусть и будет классно, только мы это состояние тебе закрепим. Чтоб оно держалось не на нервном всплеске, а стало твоим нормальным состоянием.

– А как это сделать?

– Дадим выход накопившейся энергии. Будем делать настоящую книгу из твоих записей. Я поговорил со стариками – Илюша с Вадимом берутся редактировать твои труды. Завтра же отнеси им то, что у тебя готово, и оставь, пусть посмотрят. На ближайших посиделках они скажут тебе, что делать дальше.

Так мы и поступили. Всю неделю, пока мои записи были у «стариков», я не находил себе места. Жена начала ворчать на Виктора, что он опять меня нервирует. Однако это было совсем другое беспокойство. По крайней мере, жить оно мне не мешало. И вот через неделю произошло первое публичное чтение моих записей. Илья прочитал один из моих эпизодов. Я почти не узнал написанное. Это были не мои торопливые записки, где мысли путались и перебивали друг друга. Это был настоящий рассказ, написанный от третьего лица беспристрастным наблюдателем. Мои редакторы убрали весь ненужный накал, составляющий основу моих записей, изложив все отточенным литературным языком. И все же это была та самая история, которую я пережил когда-то. Но теперь она не пугала и не беспокоила меня.

Рассказ приняли очень хорошо. Затем, как водится, поднялся общий треп. Скоро все забыли, с чего начали, и заехали совсем в другую сторону. Все принялись обсуждать какой-то новый фильм, ассоциируя его с моим рассказом. Илья пробрался ко мне и потихоньку спросил:

– Ну, как?

– Здорово. Мне никогда так не написать.

– Ого, вот уж не знал, что у тебя литературные комплексы!

– Да нет, причем тут комплексы? Просто я сравнил, как ты пишешь, и как это делаю я.

– А-а, вот ты о чем. Скажи мне другое. Тебя устраивает, как это выглядело сегодня? Или я неправильно выбрал стиль?

– Нет, мне очень понравилось.

– Отлично. Тогда я предлагаю тебе писать в соавторстве.

– Мне? В соавторы? С тобой? Ты же – профессионал, а я так, погулять вышел.

– Смотри, я в состоянии лишь литературно оформить твои записи. Да, я – профессионал, и поэтому оставь мне все техническую работу. Практически же это будет твоя книга. Книга твоих воспоминаний. Просто в литературе есть свои правила и законы. Ты продолжай писать так, как тебе удобно. Я понимаю все, что ты пытаешься сказать в своих записках, и постараюсь все сохранить. Просто форму подачи приведу в соответствие с законами литературы. Буду писать как сегодня: от третьего лица и без лишнего накала страстей. Ну и, естественно, почищу и отредактирую текст. Так что это не я тебя, а ты меня возьмешь в соавторы. Так оно обычно и делается. По рукам?

– Фантастика! Конечно, договорились. Я, честно сказать, думал, что вы вообще выбросите это все в мусор.

– С ума сошел. Отказаться от такого материала?! Ты мне другое скажи. У тебя есть время на это? Нам ведь предстоит большая работа.

Внезапно в разговор вклинился Виктор. Мы не заметили его, а он был рядом и слушал весь разговор:

– Только не загони его, Илюша. Я же знаю тебя, энтузиаст ты хренов, сам не успокоишься, пока не сделаешь задуманное и других не заездишь. И никаких возражений. График работы я вам составлю сам, и стану лично контролировать выполнение. И чтобы без социалистических обязательств. Вас никто не гонит. Работайте потихоньку, в кайф. Понятно? – голосом прапорщика закончил Виктор.

– Так точно, вашбродь! – не сговариваясь, хором ответили мы с Ильей. Потом переглянулись, и так же дружно заржали.

– Однако, как вы уже спелись, – удивленно заметил Виктор. Он спрятал руку за спину, и через секунду протянул нам наполненный бокал – один на двоих:

– Ну, за вашу книгу, старики!

Следующий месяц я жил так, как жил, наверное, только в раннем детстве: радуясь каждому дню. Утреннее пробуждение перестало быть проблемой, я вскакивал как заведенный, готовил завтрак и будил все семью, искренне не понимая, как они могут валяться в постели. Я стал замечать вещи, на которые никогда раньше не обращал внимания; все вокруг радовало меня. Я получал удовольствие даже от таких, казалось бы, утомительных и непривлекательных для мужчины занятий, как уборка дома и возня на кухне.

По вечерам я запирался на кухне и продолжал писать. Один– два раза в неделю приходил Илья, чтобы забрать написанное мною, и показать свой вариант. Не обращая внимания на окрики Виктора, мы работали как сумасшедшие. Мое отношение к Илье со «снизу вверх» постепенно сменилось на «ты ничего не понимаешь!». Он тоже перестал бояться травмировать меня и, ничуть не смущаясь, в запале орал «да кто ты такой?!». Предусмотрительный Виктор заранее объяснил мне, что такой уж у Ильи характер, и для него это – обычный стиль работы, иначе он не может. Поэтому я даже обрадовался, когда этот неврастеник в первый раз накричал на меня. Короче говоря, у нас установилась нормальная творческая обстановка, как объяснял Илья, когда он, оторавшись, успокаивался и закуривал очередную сигарету.

Каждую новую главу мы обязательно читали у Арика. Народ всерьез подключился к процессу написания, при встречах меня первым делом спрашивали, как продвигается книга. Обсуждения написанного стали традиционными и проходили уже не так, как после первого чтения. Критиковали, как было принято в этой компании, невзирая на лица. Когда что-то удавалось, то от души хвалили, но никаких огрехов не прощали, ругаясь до одури. Оказалось, что не только у Ильи, но и у большинства в той компании был такой стиль работы. Я лично не кричал, и вообще старался не вмешиваться в споры, предоставляя Илье орать за нас обоих. Я больше слушал, понимая, что если мы пробьемся через эту ураганную критику, то книга выйдет настоящая.

Неожиданно все закончилось. Хотя, если задуматься, то это было закономерно. Просто задуматься в нужном направлении никто из нас и не удосужился. Все, о чем я писал, было основано на моем личном опыте или рассказах людей, которым я доверял. Я писал только правду и искренне считал, что этого достаточно. Ни о каких обобщениях, ни о какой критике высшего руководства, или, упаси бог, самого советского строя, в моей книге и речи не было! Да и могла ли быть? Я же никогда не задумывался над этим! У меня была своя конкретная цель: избавиться от груза воспоминаний. Даже пройдя ту войну, я оставался законопослушным советским гражданином, который с детства был приучен не обсуждать, где и как он живет.

Возможно, в глубине души такие мысли появлялась у Арикиных гостей. Никто вслух их не высказал – но, вероятно, привкус опасности, ощущение причастности к таинственному диссидентству, придавали особую остроту всему происходящему. Они упивались собственной смелостью и значимостью. Ведь даже в самом безобидном изложении тема была слишком скользкой. Но кто-то из присутствующих всерьез задумался над этим, и назвал написанное другим, более реальным словом – антисоветчина. Кто именно это был? Был ли он настоящим стукачом или просто, вовремя спохватившись, решил донести сам, чтобы его не загребли заодно со всей компанией? Я так и не знаю этого, и впоследствии выяснять не стал. Уж больно не хотелось разочаровываться ни в ком из своих…

Короче, однажды ко мне пришел невысокий человек в аккуратном сером костюме и, показав удостоверение, попросил разрешения пройти в дом. Как будто я мог ему отказать, с таким-то удостоверением! То, какое он выбрал время для визита, показывало серьезность его намерений. Дома я был один, жена только что ушла с ребенком и должна была вернуться не раньше, чем через час. Мы устроились в креслах, и я стал слушать. Посетитель повел неспешный разговор. Он говорил ровным голосом, негромко; речь его, похоже, была накатана и отшлифована десятками подобных бесед.

Я не запомнил, что именно он говорил мне. Видимо, так и задумывалось. Из всего потока слов я должен был понять одно единственное: начав писать свою книгу, я совершил серьезное преступление. Я выступил против системы, и система включила защитный механизм. За одно то, что я осмелился на попытку противостояния, этот механизм раздавит меня всмятку. Конечно, внешне все это выглядело совершенно иначе. Визит свой мой гость объяснял исключительно заботой об обществе. В его вывернутой логике общепринятая ложь о событиях в Афганистане выглядела благом. В этом зазеркалье были перепутаны понятие правды и лжи, чести и бесчестия, добра и зла. Но именно по законам зазеркалья и жила вся страна, именно на страже этих законов и стояла его организация.

Незаметно для самого себя, я начал оправдываться. Я стал объяснять, что не преследую никаких целей, кроме описания эпизодов, в которых лично участвовал. Я повторил все доводы Виктора, которые он приводил, уговаривая меня написать эту книгу. Гость внимательно слушал, кивая головой. Когда я выговорился, он сказал:

– Что ж, я вас понимаю. Поэтому и пришел к вам домой, и мы беседуем здесь, а не в моем кабинете. Я уже догадывался, а теперь окончательно убедился, что вы не сами это придумали. Вы поете с чужих слов. Со слов людей, которые враждебно относятся к нашему строю. Я не виню вас. Вы стали жертвой людей, которые ни во что не ставят достижения нашей великой страны. Этим людям вообще чужды идеалы нашего общества. Ради удовлетворения своих мелкобуржуазных интересов они и вас втянули в круг своей преступной деятельности. Но вы, Сергей Юрьевич, как патриот своей страны, как настоящий русский человек, должны покончить с этим, и решительно отмежеваться от таких людей.

Эта речь продолжалась еще очень долго. Из гладких официальных фраз я понял главное. Мне предоставлялась возможность свалить все на Виктора с Ильей, а заодно подставить Арика со всей компанией. В этом случае меня простят и оставят в покое. Тем более (как все время подчеркивал гость), отношение ко мне со стороны его всемогущей организации, в общем-то, сочувственное. Они с пониманием относятся к моему теперешнему состоянию. Они знают, что я много пережил, и помогут преодолеть эти временные трудности. Гость намекнул на возможность лечения в привилегированной клинике, на путевки в реабилитационный центр в Крыму, на другие льготы, которые мне будут положены как ветерану, исполнявшему свой интернациональный долг.

Я понял, что мне предоставляется право выбора. Либо взять все на себя и отправиться в тюрьму по статье «антисоветская пропаганда», либо проходить по тому же процессу, но – свидетелем. Работу над книгой я должен прекратить в любом случае, а все уже написанное немедленно сдать, вместе с распиской, что ничего больше не у меня не осталось. Выбор был, конечно, небогатый.

Мой гость все говорил и говорил. Монотонный голос и привычные до отвращения газетные формулировки создавали некий медитативный фон. Я почувствовал, что впадаю в оцепенение. За спиной моего собеседника появилось мерцающее облако. Оно постепенно становилось более плотным, темнело, обретало контуры. Наконец, облако перестало светиться, превратившись в висевшую в воздухе дверь. Она открылась с громким скрипом, который, впрочем, КГБшник не услышал. Из двери выпрыгнул маленький, хулиганистого вида чертенок. Дверь с противным визгом тут же захлопнулась за ним и исчезла. А чертенок принялся веселиться: он бегал вокруг кресла и корчил мне рожи; схватил с пола упавшую авторучку, оседлал ее и принялся скакать на ней.

Я потряс головой и протер глаза. Чертенок не исчез. Он остановился, слез с ручки, взял ее «на караул», и выжидательно замер, отдавая мне честь. Мой гость перестал говорить и посмотрел на меня:

– Вам нехорошо?

– Нет, нет, продолжайте, пожалуйста, я внимательно вас слушаю, – ответил я.

Он опять заговорил. С первыми же его словами чертенок продолжил свои выходки. Теперь он разыгрался вовсю: забрался на КГБшника и стал отплясывать нечто неприличное у него на голове. Тот, ничего не замечая, продолжал говорить. Окончательно распоясавшийся чертенок свесил хвост, и принялся кисточкой щекотать ему нос. КГБшник чихнул, не понимая от чего. Я не выдержал и засмеялся. Чертенок радостно завопил и исчез. В тот же миг мой гость замер с открытым ртом на середине слова. Я огляделся. Всякое движение в комнате прекратилось. Маятник настенных часов остановился в верхней точке и, похоже, не собирался опускаться. Занавеска на окне застыла красивой волной. Вокруг стояла неестественная тишина. Впрочем, как раз тишина длилась недолго. Позади меня раздалось негромкое «кхе, кхе».

– Здравствуйте, уважаемый Сергей Юрьевич! – произнес голос за моей спиной.

Я обернулся, но никого так и не увидел.

– Вы не туда смотрите, – послышалось вновь.

Я повернул голову обратно и увидел, что в кресле, которое только что занимал чекист, теперь сидел черт. Это был не тот нахальный чертенок, который только что тут отплясывал и всячески хулиганил. Это был серьезный солидный черт, одетый в строгий костюм «тройку». Из жилета торчали большие серебряные часы на цепочке, тянувшейся из кармашка через весь живот к противоположному краю жилетки. Между рогами просвечивала лысина. Это был наш общий знакомый – Евлампий.

Разговор с чертом вначале был односторонний. Черт, расположившись на месте КГБшника, начал издалека. Он подробно описал мне все варианты дальнейшего развития событий. По его словам выходило, что как бы я не поступил, конец будет один – предательство, психушка, самоубийство; либо – тюрьма, больница, самоубийство. Было еще несколько вариантов, но все кончались одинаково: самоубийством. Чего-чего, а красок для описания моего будущего он не жалел. Я был настолько подавлен случившимся, что только кивал ему в ответ. Наконец, Евлампий почувствовал, что материал готов, и приступил к главному. Он сделал драматическую паузу и после сообщил, что на самом деле выход имеется, по каковой причине он, собственно, и находится здесь. Он предложил отправить меня в такое место, где меня не найдет даже КГБ, и где я буду в полной безопасности.

– Уж не к себе ли вы хотите меня забрать? – поинтересовался я.

– Совершенно верно, абсолютно верно, – обрадовано подтвердил Евлампий. – Надеюсь, вы понимаете, что там они вас не достанут?

– Да уж, там меня никто не достанет. А чем же это лучше обещанного вами самоубийства?

– Во-первых, это не так больно, и совсем не страшно. Во вторых и в главных, вы же останетесь живы.

– Не понял…

– Я заберу вас в Ад живым – таким, какой вы есть сейчас. Поживете у нас, поработаете, а в свободное время допишете свою книгу. Вы, по-моему, уже достаточно подкованы в литературном деле, чтобы закончить ее самостоятельно, без Ильи.

– Живым? Поработать?

– Ну да. Не вы первый, не вы последний. Нам нужны живые люди из современного мира, а то мы, знаете, как-то не поспеваем за вашим, так называемым, прогрессом. Будете у нас, кхе, кхе… консультантом.

– Все равно не понимаю. Какая разница, попаду я к вам живым или мертвым, все равно ведь это – Ад!

– Экий вы непонятливый. Вы же не как грешник туда попадете, а как служащий. Поверьте, это очень большая разница. Поживете у нас, приведете себя в порядок. А там, глядишь, и здесь все образуется и вы сможете спокойно вернуться.

– Ага, так это временно, только переждать весь этот кошмар?

– Ну да, я же об этом вам и толкую.

Я почувствовал, что у тупика, в котором я оказался, похоже, действительно имеется выход. Но потом я вспомнил о другом:

– Хорошо, допустим, я спрячусь. А что будет с остальными? Их же все равно посадят. И все это из-за меня. Я не могу их предать, Евлампий, это не по-мужски.

– Ваши чувства делают вам честь. Должен признаться, что по роду своей деятельности я чрезвычайно редко встречаю подобное отношение к людям. Лично я считаю излишним заботиться о других, а ваш подход, с моей точки зрения, граничит с откровенной глупостью. И кому, скажите, станет легче, если вместе с Ильей арестуют и вас? Только КГБ и порадуется.

– Как хотите, но я все решил. Я остаюсь. Евлампий заерзал в кресле. Было видно, что ему очень не хочется заканчивать встречу подобным образом. С минуту он отчаянно, с хрустом, грыз коготь на указательном пальце, затем обреченно махнул рукой и сказал:

– Ладно, уговорили. Хотя я категорически отказываюсь вас понимать. Давайте заключим договор. Если я устрою все так, что никто из ваших друзей не пострадает, вы отправитесь со мной?

Я кивнул. Выхода у меня не было. Евлампий поднялся из кресла:

– Хорошо, тогда ждите меня здесь.

С этими словами он исчез. Черт отсутствовал примерно минуту, затем появился вновь. Выглядел он неважно. Лацкан дорогого пиджака был оторван и висел на нескольких нитках, рукава по локоть были мокрые. Он снова уселся в кресло, кисточкой на хвосте вытер пот со лба и произнес:

– Эх, не цените вы мою заботу. Пришлось, однако, повозиться. Слушайте меня внимательно. Я кое-что исправил в событиях прошедшего месяца. В тот вечер Виктор с вами не разговаривал, его вообще не было у Арика. Его послали в командировку, а вы так с ним и не виделись больше. Соответственно, никакую книгу вы не писали. Ее нет и никогда не было. И сегодня, разумеется, к вам никто не приходил. Не за чем. Дела вашего тоже не существует. Все ваши друзья в целости и сохранности.

Я ошарашено покачал головой. Это надо было переварить. Визит КГБшника меня не застал врасплох, такое могло случиться с каждым. Но вот так, сидя у себя дома, обсуждать с чертом изменение прошедших событий?! Внезапно я увидел на столе свою рукопись. Чекист заставил меня достать ее еще в самом начале разговора.

– Но вот ведь она, моя книга, никуда не делась! – воскликнул я.

– Конечно. Для вас она сохранилась. Я же обещал вам, что у вас будет возможность ее дописать. Так что берите ее и отправляемся. Я свое обещание выполнил, теперь – ваша очередь.

Я обвел глазами комнату, прощаясь с прежней жизнью. Потом все потемнело, и я оказался в кабинете нашего общего начальника, Тихона Велесовича.

Глава 9

– Но мудрецы древности учат, что красота может
быть и не наружная, она внутри человека.
– Внутри человека кишки, – мрачно ответил Жихарь
и загрустил от бесспорной своей правоты.

Михаил Успенский. Там, где нас нет

 

Рассказ произвел тяжелое впечатление на всех. Похоже, Марина тоже никогда раньше его не слышала. Первой отреагировала она:

– Так выходит, ты сюда и не рвался?

– Даже и не думал никогда. У меня просто воображения не хватило бы. Я уже начал задумываться, что, может, лучше было остаться на Земле, даже если и пришлось бы пойти в тюрьму? Все же были бы вокруг живые люди. Никогда не хотел я сюда, и сейчас не хочу здесь оставаться. Но ты видишь, у меня не было другого выхода. Речь шла не только обо мне, но и о моих друзьях. Я не мог их предать.

– А ты бы никого и не предал. Ведь Евлампий все исправил. Послал бы его подальше после того, как он изменил прошлое, и жил бы себе спокойно. Что, он тебя силком бы с собой потащил?

– А ты думаешь, что нет? – спросил я Марину. – По-моему это слишком опасно. И потом, они же заключили соглашение.

– Соглашение, соглашение, – с досадой ответила она. – С чертями и вести себя надо соответственно. Ничего бы не случилось. Я всю здешнюю механику уже изучила. Знаю их как облупленных. Они могут командовать только мертвыми душами. А с живым человеком им не справиться. Нас сюда забирают только по нашему желанию. По обоюдному, так сказать, согласию.

– И ты думаешь… – начал я.

– Конечно! Сергею надо было подождать, пока Евлампий не выпутает его из этой передряги, а потом просто отказаться. Грубить, конечно, не обязательно, можно было вежливо объяснить, что пока тот отсутствовал, я передумал и решил остаться на Земле. Спасибо, мол, за помощь, как-нибудь загляну к вам. «Чао, бамбино, сори», так сказать. И вся любовь!

– Интересный вариант. Но ведь был риск, что Евлампий, обозлившись, вернет все обратно?

– В крайнем случае, Сергей поступил бы так, как предлагал КГБшник. Я думаю, его просто пугали. Ну, забрали бы книжку, провели бы еще одну воспитательную беседу, и этим бы все и закончилось!

– А если нет?

– Ну, посадили бы этого Виктора. В конце концов, он сам все это и затеял. Если бы Арик не вмешался, жил бы себе Серега спокойно на Земле, глушил водку, трахал баб и растил сына.

Я развел руками. С такой вывернутой логикой спорить было невозможно.

Сергей, который все это время слушал молча, наконец не выдержал:

– Как ты можешь так рассуждать?!

– Как это «так»?

– Да это же настоящая чертова логика – главное, чтобы мне было хорошо, а на остальных наплевать. Ты что, за месяц здесь уже нахваталась у них подлости?

– Ой-ой-ой!.. Брось эти громкие слова: «подлость, предательство »! Ты что, еще не понял, что жить надо только сейчас и только для себя?

– Никогда так не жил и не собираюсь начинать. А вот ты меня удивляешь все больше и больше. Ты никогда такой не была.

– Откуда ты знаешь, какая я на самом деле? Ты что, решил, что если я с тобой сплю, то ты уже все про меня знаешь? Лопух ты был, лопухом и помрешь!

– Остановись, Марина, не надо, ты же знаешь как я к тебе отношусь.

– Ага, как он ко мне относится. Нормальная гормональная реакция, и ничего личного. У тебя уже начинался сперматоксикоз мозга от одиночества. А тут появилась я. И вспыхнула вселенская любовь. Все нормально!

– Марина! – Я честно пытался ее урезонить, – может, вы потом выясните свои отношения?

– Надоело! Все надоело! Не хочу больше притворяться! Я и так всю жизнь подлаживалась: то под родителей, то под мужа и его компанию, теперь вот под вас!

– А мы-то тут при чем? – сказали мы с Сергеем.

– Да ни при чем. Сначала мне надо было все детство убеждать своих родителей, что я именно такая, как им хочется. Потом изображала перед родителями будущего мужа ту самую, единственную и неповторимую, любящую и заботливую, которая только и подходит для их сыночка. Потом все время им подыгрывала и поддакивала. В общем, образцовая жена, – тьфу! – самой со стороны смотреть противно! И все время следила за собой, чтобы, не дай бог, не сорваться и не объяснить им всем, что же я о них думаю на самом деле. А у мужа была своя компания, и там я опять должна была становиться другой. Там все дети шишек, всем все пофиг, у всех все и так уже есть. Чужих, – в смысле, тех, чьи родители не сумели дослужиться до их вершин, они откровенно презирали. И я должна была притворяться такой же, и тщательно скрывать, что до замужества я была «черной костью». А на работе – все наоборот! Свекор, паразит, так и не удосужился после свадьбы найти мне приличную синекуру, и я по-прежнему работала в своем НИИ. Институтские бабы завидовали мне страшно. Еще бы: за «шишкиного» сыночка замуж выскочила! И я с ними заигрывала как могла, чтобы меня только не съели. А я уже больше не могла играть девочку, прости господи, типа свой парень. Я – женщина, и хочу жить и получать удовольствие от жизни! А не прозябать по восемь часов на работе всю неделю, а потом все выходные стирать и гладить белье, да варить борщ!

– Ну, тут ты, пожалуй, хватила лишку, – возразил я. – Не думаю, что с твоим тестем и его прислугой ты много стирала и гладила.

Сергей просто молчал. Ему было тяжело наблюдать эту метаморфозу.

– Ну да, правильно, – продолжила Марина. – Поэтому я и вышла замуж за своего идиота. Ты что думаешь, он без отца что-то из себя представлял? Я практически за папочку выходила. На самом деле я бы могла и под самого папочку лечь, но это ненадежно. А замужем за его сыном – это совсем другое дело. Это – пожизненный гарантийный сертификат!

– А что же ты тогда сюда напросилась? Неужели тебе здесь лучше?

– Ха, много вы знаете! Вы же лопухи, оба! Вы отправились сюда, поверив Евлампию, что он обеспечит вас всем необходимым, и все! А у меня – договор.

– И что в этом договоре?

– Ага, так я тебе и сказала. Марина резко потушила свою вечную сигарету:

– Все, засиделись мы сегодня. Завтра выходной.

– Ну, так поэтому и можно посидеть, завтра выспимся! – запротестовал я.

– Это вы выспитесь. А мне рано вставать, у меня дела.

– Пошли, горе мое, – добавила Марина, обращаясь уже непосредственно к Сергею. Она обняла его и улыбнулась, как ни в чем не бывало. Растерянный Сергей обнял ее в ответ, и вдвоем они отправились к себе. Голова Марины уже лежала у Сергея на плече, она что-то шептала ему на ухо.

Я остался на кухне один. Во время всего разговора я чувствовал какую-то несоразмерность. Что-то никак не стыковалось. Маринин тесть – советский партийный деятель, Серегу преследует КГБ за антисоветскую пропаганду. Что происходит? Наконец, что-то щелкнуло у меня в голове. Я вскочил и бросился из кухни в коридор:

– Ребята, подождите! Ответьте мне на один вопрос: какой сейчас год?

– Одна тысяча девятьсот восемьдесят… – начали хором Сергей с Мариной. Они переглянулись, прыснули от смеха и, не договорив, исчезли в спальне. Дверь за ними закрылась, и я остался один. Момент для обсуждения временного феномена оказался явно неподходящим. Я вернулся на кухню. Спать еще не хотелось, несмотря на прошедший рабочий день и долгий нервный вечер. Я решил хорошенько поразмыслить над происшедшим. В принципе, меня не удивило то, что Сергей с Мариной прибыли сюда из другого времени. Вполне возможно, что и сами они жили в разные годы. Из рассказа Сергея мне стало ясно, что черти могут управлять временем. «Так вот почему мне было так просто с ними, – понял я. – Они пришли из того времени, из той страны, которую я хорошо знаю и понимаю, в отличие от современной, совершенно непонятной мне России».

Додумать эту мысль до конца мне не удалось. Мягкие ладони закрыли мне глаза, в ухо кто-то нежно подышал, а затем прошептал знакомым голосом:

– Спать пора!

Элла, как обычно, появилась, как только Марина с Сергеем ушли к себе. Она привычно повернулась и пошла к выходу из кухни.

– Подожди, – взмолился я. – Я так больше не могу. Немедленно сядь и давай по-человечески просто поговорим.

– А не боишься, что будет как в анекдоте? «Чайковского читала, нет? Тогда в койку!». И потом, может, я по-человечески и не умею? – улыбнулась Элла.

– Все остальное ты по-человечески очень даже умеешь. А сесть со мной и просто поговорить – это тебе, выходит, не под силу? – Я схватил ее в охапку и усадил к себе на колени. – Вот и все. Ответишь на мои вопросы, тогда я тебя отпущу.

– А попросить нельзя, надо сразу накидываться? – для вида закапризничала Элла.

– Конечно. Ты еще не знаешь, какой я грозный. – Я зажал нос и прогундосил фразу, знакомую каждому, кто хоть однажды смотрел Западные фильмы с подпольным русским переводом:

– Вы имеете право на один звонок адвокату. Вы имеете право сохранять молчание.

– Впрочем, нет, – добавил я, когда мы отсмеялись. – Права на молчание я тебя лишаю.

– Изверг, – сообщила мне Элла, щекоча губами мою шею. Чертовка прекрасно знала, что через десять секунд все будет кончено, никаких вопросов я задавать больше не смогу. Усилием воли я прервал это неземное наслаждение и развернул Эллу так, чтобы она больше не могла повторить свою провокацию. Я помолчал, надеясь, что сердцебиение уляжется. Элла глядела на меня почти с испугом:

– Саша, что-то случилось? Тебе действительно так нужно поговорить?

– Ага. Только ты, пожалуйста, больше так не делай, ладно?

– Вообще никогда-никогда? – хитро переспросила Элла.

– Нет, нет, что ты! – в деланном ужасе закричал я. – Только до конца разговора.

Внезапно Элла поднялась с моих колен и села напротив.

– Хорошо, – сказала она, нормальным голосом, – попробую быть серьезной. Только учти, мне это трудно, и надолго меня все равно не хватит. Так что начинай поскорее. Вот как раз с этим у меня и был напряг. Я только-только начал формулировать свои вопросы. Но сначала я должен был задать их самому себе, и попытаться ответить самостоятельно.

– Ладно, самое главное придется отложить. Я сам еще не понял, что именно меня беспокоит. А ты пока расскажи о моих соседях. Ты знаешь, я тут с ними треплюсь почти неделю, а толком так ничего и не узнал.

– А что тебя интересует, милый? Неужели тебе приспичило посплетничать?

– Считай, что да. Что они делают на работе, как отдыхают? И что здесь творится, в конце концов? – кажется я все же сумел сформулировать свой главный вопрос. Меня понесло. – Для чего меня сюда вытащили? На кой ляд здешним чертям компьютеры, да еще устаревшие и ни на что не способные? Зачем я целый день издеваюсь над охранниками? Мне это уже порядком надоело, честно сказать. Толку от всего этого ни на грош. Кому это нужно, я не понимаю!

Последнюю фразу я практически уже кричал. Незаметно для себя я так разошелся, что встал и закричал в потолок:

– И зачем все это нужно лично мне, хотел бы я знать!

Потолок мне не ответил. Элла тоже молчала: ждала, пока я выговорюсь.

– Я не могу застать Евлампия уже целую неделю. Каждый день пытаюсь пробиться к нему в кабинет, но меня выбрасывает обратно в мою комнату в общаге. Слушай, я начинаю чувствовать себя здесь как в тюрьме. Да на фига мне все это нужно! Я, слава богу, пока еще живой, чтобы гнить здесь как последний грешник. Это нечестно!

Наконец, я успокоился. Приступ непонятного возбуждения, которое охватило меня минуту назад, так же внезапно закончился. Я совершенно спокойно сел обратно и, прихлебывая остывший чай, посмотрел на Эллу:

– Вот вкратце и весь список вопросов. Только не могу понять: что на меня нашло, и чего я так разорался?

– А это я тебе помогла. Ты сказал, что не можешь сформулировать свои вопросы, а я не могу ждать. Вот я тебя и подтолкнула.

– Обещай мне, пожалуйста, что больше не будешь меня так подталкивать, ладно?

– Договорились. А теперь слушай ты. Все эти вопросы – зачем и почему, – не ко мне. Может быть, Евлампий ответит тебе на них со временем, а может и нет. Все зависит от тебя самого. Ты сам во всем разберешься. Рано или поздно.

– Что же мне делать? – Прежде всего, перестать задавать этот самый вопрос. Сразу станет легче.

– Хорошо, не буду. Но хоть что-то ты мне можешь объяснить?

– Объяснить – нет. Могу рассказать о твоих соседях. Хотя мне не понятно – ты, похоже, и так все о них знаешь.

– Я разобрался, что они из себя представляют. Например, на Серегу я всегда смогу положиться, а вот Марине я даже не дам подержать свое пирожное.

– Сожрет, – согласилась Элла.

– Непременно. А потом еще и возмутится, что маленькое. Впрочем, ты ее тоже недолюбливаешь, я прав?

– Если ты имеешь в виду, что я на нее обиделась за закрытую комнату, то нет. Она была вправе выбирать любое средство. Она выбралась из затруднительного положения, да еще и устроила гадость сослуживцу. У нас это считается достоинством. Кстати, она получила самую высокую оценку за всю историю этой комнаты.

– Ну, я же говорю – стерва. А чего же она тогда на тебя дуется?

– А ты так и не понял? Она за Сергея боится, ко мне ревнует. Он ведь тот еще гулена. Тем более, он тут без нее целый месяц жил. Она его все время пытает, было ли у нас что-то?

– А было? – не удержался я.

– Брось, ему фантазии не хватило, что можно спать с ведьмой. Особенно – в тот первый месяц. Он ходил и работал, как завороженный, на автомате. Евлампий уже жалел, что взял его. А все свободное время Сергей сидел над своей книжкой. Говорит, я должен ее написать всем назло. Выбросил все, что они уже сделали вместе с Ильей, и начал писать заново. Теперь там достается уже всем: и генералам, и КГБ, и КПСС. Потом он втянулся в эту жизнь, даже смирился с потерей жены и пацана. А первое время сильно убивался. Потом появилась Марина, и он в нее по-настоящему втюрился.

– Вот как раз этого я и не могу понять.

– А что, красивая баба сексуальная, как кошка. И умная. Играет с ним, вертит, как хочет. А ему теперь все равно не до личной жизни. Он считает, что совершил благородный поступок, и что своим пребыванием здесь он расплачивается за спасение товарищей. И убегает от всех вопросов и лишних мыслей к своей книге. Боюсь, что у него уже сформировалась новая мания.

– Жаль парня. Ну а Марина? Я так и не понял, как она здесь оказалась. Ведь у нее жизнь сложилась идеально, по ее меркам. Выскочила замуж за генеральского сыночка, или кем там был его папаша, я не знаю… Каталась, небось, как сыр в масле: дефицитные шмотки там и прочее. Ей-то чего не хватало?

– Во-первых, ей нужно куда-то выплескивать свою злость. Дома она боялась вымолвить лишнее слово, не то чтобы скандал устроить. На работе тоже нельзя – вдруг свекор узнает и разочаруется в своей невестке. Она ведь только пыжится, что ее замужество – это пожизненный сертификат. Если бы она свой стервозный характер хоть разочек проявила, и свекор решил, что она не подходит его мальчику, она бы оглянуться не успела, как оказалась на улице. Да еще с волчьим билетом. Так что она просто устала жить в постоянном напряжении.

– Как разведчик в тылу врага, постоянно на грани провала, – кивнул я. – И все равно непонятно. Так живут тысячи женщин. Она сама именно о такой жизни и мечтала, столько усилий приложила, чтобы пролезть в ту семью!

– Да, конечно. Наверное, тысячи. А ты спрашивал их вот так, один на один, откровенно, счастливы ли они? То-то. У любой найдется свой скелет в шкафу.

– А Евлампий-то тут при чем?

– Евлампий наблюдал за ней с самого детства. Даже заключил с Тихоном Велесовичем пари, что заполучит ее.

– Как вижу, он его выиграл. Но как?

– Очень просто. Соблазнил ее.

– Евлампий? Я не ослышался?

– Блин, да что ты сегодня на сексе повернутый? Евлампий предложил Марине такое, от чего она не смогла отказаться. Он ей предложил не Ад, как вам, а Рай.

– Вот как? Слушай, а я даже не задумывался над этим ни разу. Ведь если мы в Аду, то где-то должен быть и Рай. Вот это да! – я ошарашено покачал головой. – Постой, но ведь выходит, что он ее обманул? Она все же в Аду…

– Дурачок. Вот так вас и покупают. Она здесь работает. А там – отдыхает. Пять дней она живет здесь, в общежитии, и работает на наш департамент. Причем, работает на совесть. Она отрывается на грешниках хуже самого сурового охранника. А по выходным Евлампий отправляет ее в Рай. Что она там делает, как развлекается – никто не знает. Но приезжает всегда очень довольная: отдохнувшая, загорелая, веселая. Здесь она мгновенно опять звереет от обстановки. Представь себе – вот такое, и после райских садов! И вымещает свою злость на заключенных. Евлампий с Тихоном Велесовичем просто в восторге от нее. Ее, похоже, такое положение вещей вполне устраивает. Она честно отрабатывает свои поездки на выходные в Рай, и кроме них ее, по большому счету, ничто не интересует.

– А Серега? Она бывает в Раю с ним?

– Ты сам-то понял, что спросил? Подумай хоть немного, зачем он ей там? Она с удовольствием использует его здесь, чтобы не быть одной, а там, в Раю, она и без него прекрасно обходится. Он даже и не знает ничего. Просто на выходные Марина куда-то исчезает, а в понедельник появляется снова. На вопросы она, конечно, не отвечает. В первый же раз, когда Сергей спросил, куда она исчезла в выходные, она закатила ему такой скандал, что он больше никогда ее об этом не спрашивает. Встанет утром, увидит, что ее опять нет, вздохнет, попьет чайку в одиночестве на кухне, и садится за свою книгу. Вот и все, что я могу тебя рассказать. Информация оказалась интересной, но практически бесполезной. Ничего важного я так и не узнал. Хотя вот насчет Рая…

– Слушай, – спросил я Эллу. – А эта поездка в Рай. Это только Марина себе выбила, или мне тоже можно попроситься туда? У меня ведь теперь будет болеть живот, пока я там не побываю. Хоть одним глазочком глянуть! – занудил я.

– Ага, дошло, наконец. А я, между прочим, для этого и пришла сегодня пораньше. Хотела тебе кое-что сообщить. – Элла хитро посмотрела на меня и замолчала.

– Ну! – завопил я голосом Кисы Воробьянинова, перед которым Остап вскрывал очередной стул. – Ну!..

– Не нукай, я не лошадь, – рассмеялась Элла. – Стала бы я все это рассказывать, если бы тебе нельзя было знать. А сюрприз я приберегу на потом. Пошли в спальню, изверг, держишь женщину на кухне.

– Думаешь, от меня в спальне сейчас будет толк? Говори немедленно, а то у меня уже заболело, – я схватился за живот и замычал. Это должно было продемонстрировать, что обещанные боли в животе уже начались.

– Э, милый, да у тебя, видать, родовые схватки. Может, подсобить, акушерку вызвать? – засмеялась Элла.

Я не ответил, упорно продолжая мучиться.

– Ладно, изверг, слушай. Час назад меня вызвал к себе Тихон Велесович. Он просил передать, что доволен твоей работой.

– Доволен балаганом, который я устроил? Ну-ну, похоже, я тут пришелся ко двору. Значит, все, что говорили Сергей с Мaриной, действительно, правда. Все эти рассуждения о пакостях, мелких и крупных, – это не просто треп, а норма здешней жизни. Я прав?

– А как же иначе, без пакостей? – искренне удивилась Элла. – Мы же на работе!

– Понятно. У нас на Земле, в общем-то, тоже так, но не настолько откровенно.

– А мы – существа конкретные. У нас все по-простому. С утра сделал гадость – и весь день свободен. Но ты не дослушал. Тебе положена премия. Завтра утром у тебя будет экскурсия в Рай. Зайдешь в свою будку, найдешь в справочнике номер Ираклия Андреевича и отправишься. Там тебя встретят.

Я завопил от восторга, схватил Эллу на руки и понес к выходу.

– Вот теперь от меня толк будет, – прошептал я, целуя ее на ходу.

– Животик-то, животик как, не болит? – успела ехидно поинтересоваться Элла перед тем, как за нами закрылась дверь в спальню.

Утром, как обычно, я проснулся один. Я стал раздумывать, как мне провести сегодняшний выходной день. И тут вспомнил про обещанную экскурсию. Я быстро вскочил, и через пятнадцать минут, гладко выбритый, пахнущий итальянским шампунем и французским одеколоном (знай наших: тоже не из деревни приехали!), уже стоял в телефонной будке и держал в руках справочник.

На этот раз справочник был заполнен от корки до корки. В глазах рябило от непривычных имен и странных названий. Ради интереса я поискал Евлампия. Его номер стоял на своем месте. Номер Тихона тоже был там. Я понял, что карантин сняли, и мне предоставлена возможность свободного передвижения. Но все это позже, позже, сказал я себе. Черти от меня никуда не убегут. А сейчас мне нужен этот загадочный Ираклий Андреевич.

Я вдруг испугался, что как раз его-то тут и не будет. Вспомнилось Эллино «с утра гадость – и весь день свободен». Но обошлось. Похоже, справочник больше не собирался играть со мной: нужный номер нашелся на соответствующей странице. Через секунду я уже крутил диск телефона.

[1] [2] [3] [4] [5] [6] [7]

 

Санитарный инспектор Программист для преисподней Кодекс джиннов Сборник рассказов - фантастика Сборник рассказов - проза Программист для преисподней Санитарный инспектор