Разному удивляются люди: узнав грамоту - ее простоте; узнав ремесло - его сложности; узнав любовь - ее крепости; узнав мир – его хрупкости; узнав войну - ее жестокости; узнав людей - их низости; узнав Единого - Его милосердию.
Разному удивляются люди...
Но более всего удивляются они, узнав правду.
Манускрипт «Врата Врат», Х в.,
библиотека университета Аль-Азхар, Каир
3. СВЕРХ ЧЕЛОВЕКА
Звонок среди ночи. Как обычно.
- Здорово, старина! Я нашел! Твой товар у меня! – воодушевленно орет мне в ухо Джордж.
- Ола, Джордж. Ты уверен, что это не очередной фокус-покус? Оно того стоит?
- Нет, старик. Похоже, что нет. Так что с тебя причитается.
Джордж явно остывает, поскольку затронуты вопросы доверия и денег. В таких случаях он становится холоден и невозмутим, как пингвин на яйцах. При всей его цепкости, дотошности и невероятной интуиции старина Джордж иногда бывает доверчив, как дитя. Помнится, как-то прикола для, сказал, что мои соседи держат дома медведя. Потом больших трудов стоило отговорить Джорджа не ходить к ним в гости, чтобы сфоткаться в обнимку с настоящим Russki Mishka…
- Ок. Убедил. Когда можно посмотреть товар?
- Чем скорее, тем лучше. Потом может и не получиться.
- Ладно, завтра буду. Перезвоню из аэропорта.
- Жду! Будь, старина.
- Будь.
Монтана – невероятная глушь. Две пересадки, три перелета и вот уже местный «аэропорт», - всего лишь расчищенная от леса полоса, с которой едва может взлететь одномоторная «Цессна», - скрывается за поворотом. Сначала – асфальт, потом – укатанная грунтовка, затем – ухабистая лесная дорога. Старенький «Форд» немилосердно трясет и мотает. Но и эта «дорога» заканчивается, упершись в полуразвалившийся от старости деревянный мостик через ручей. Мобильная связь здесь не работает. Разгружаемся и перебираемся по остаткам настила на ту сторону. От дороги остается лишь узкая тропа. Мили две-три двигаемся по ней. Густой молодой лес. Остро пахнет хвоей и сыростью.
Впереди – просвет. Большая поляна. На ней – сложенная из здоровенных необтесанных бревен хижина. Дерево очищено ветром, солнцем и дождем добела. На крыльце, покуривая огромную самокрутку (впервые вижу эдакое диво в Америке!) сидит человек. Бурое, обветренное лицо; многодневная седая щетина; выцветшая клетчатая рубаха; затасканный джинсовый комбинезон с пузырями на коленях; засаленная кепка-бейсболка; ботинки и не нюхавшие сапожного крема. Это просто пародийный, фольклорный персонаж из местных анекдотов, типичный Red Neck. Не хватает только соломы в волосах да жевательного табака за щекой. Выпуская клубы дыма, он внимательно к нам присматривается.
- Привет, старина! Как дела? – здоровается Джордж.
- Ниче се, помаленьку, - отзывается незнакомец.
- А вот и мой друг. Я о нем тебе рассказывал. Алекс, это Стив. Стив, это – Алекс.
Твердая, как дерево, ладонь сжимает мою руку так, что хрустят суставы.
- Ну, здорово, Алекс.
Серые глаза. Крепкие желтые зубы. От него ощутимо несет перегаром. Сколько же ему лет? 50? 80?
- Здравствуйте, сэр. Рад Вас видеть.
- Фу ты! Какой я тебе «сэр»? Зови меня «Стив».
- ОК. Стив.
- Ну что свеженького там, в миру? Ниггера этого еще не выкинули из Белого Дома?
- Нет Стив, еще нет.
Замечаю, как краснеет Джордж: ему стыдно за соотечественника-расиста.
- А ты…, ты случай не русский? Акцент у тя чудной…
Джордж краснеет до самых ушей.
- Нет Стив. Южная Калифорния. Хотя… моя прабабка была русской. Это как, считается?
- Ну-у-у…, - он на секунду задумывается, будто и впрямь складывает что-то в уме, - не считается. Лады, идем в дом.
Внутри хижина светлая и просторная. Одна большая комната: гостиная, спальня и кухня – все разом. Большой камин из черного дикого камня. Грубо сколоченный стол. Стулья. Узкая кровать. У окна – «Винчестер» чуть ли не 1912 года выпуска. Шкуры на полу и на стенах. Ни занавесок, ни ковров, ни фотографий. Вот и вся обстановка.
Стив достает из-под стола большую, оплетенную кожей, бутыль. Выставляет три разнокалиберные жестяные кружки. Чпокает пробкой и по комнате разливается жутковатый запах кукурузной самогонки, продукта поопасней термоядерной бомбы. Стив разливает пойло: себе - побольше, нам - поменьше.
- Ну чо, взбрызнем встречу?
Мы, не сговариваясь, отрицательно мотаем головами.
- Стив, я за рулем, а ему - доктор запретил, - извиняющимся тоном говорит Джордж.
- Чертовы доктора! Ну, как хочте…, - Стив кивает и залпом опрокидывает кружку. Судорожно дергается кадык. Он морщится и вытирает рот рукавом.
- Ну, - обращается к Джорджу Стив, - привез?
- Да-да, - суетится Джордж, выкладывая содержимое рюкзака: пять блоков сигарет, пара бутылок крепкого дешевого виски, две упаковки батареек и три коробки патронов .30-30 Winchester. Видать, ружьецо-то и впрямь допотопное.
- О, молоток! – и Стив дружески хлопает Джорджа по плечу, так, что по дому идет эхо. – Это тож надо взбрызнуть.
Он наливает себе еще. Пьет. После второй его лицо краснеет еще больше, глаза чуть тронутые первичной глаукомой, слезятся. Стив выдает мощнейшую перегарную отрыжку и решительно поднимается.
- Ну, чево с вами время терять, раз не пьете? Идем!
Свернув за угол, выходим на задний двор, где сложена громаднейшая поленница и разбит крошечный, заросший сорняками огородик. У самой опушки виднеется могила, отмеченная белым, грубо обтесанным камнем. Рядом с ней – старая, сломанная ветром сосна, напоминающая острый клык, воткнутый в небо. Вокруг нее уже разросся молоденький подлесок.
Мы шагаем больше часа. Много больше. Впереди – Стив, неожиданно легкий на ногу. За ним, едва поспевая, я. За мной – пыхтящий и сопящий Джордж. С него градом катит пот, куртка на груди потемнела от влаги. Время от времени Стив останавливается, как будто к чему-то прислушиваясь. Мы переводим дыхание. Идем дальше. Местность вообще странная: крутые холмы, пригорки, небольшие поляны, долинки, ручьи, болотца однообразно чередуются. И кругом лес, лес, лес. Ни следа человека, кроме тропинки, по которой шагаем мы. Погода пасмурная. Раза два уже накрапывал дождик.
Постепенно эти «хождения по мукам» начинают мне надоедать. Мысли все чаще обращаются к сэндвичам с индюшкой, затихаренным в рюкзаке у Джорджа. Джордж, жирная скотина, куда ты меня приволок!?
- Во, здесь! – вдруг громко говорит Стив и останавливается. Мы подходим к нему. Это NN-адцатая по счету небольшая долинка между двумя лесистыми холмами. Левый, округлый похож на голову; правый, длинный – на сосиску. Блин, как жрать охота!
- Во-о-он туда глядите, - говорит Стив и тыкает узловатым пальцем в сторону «сосиски».
Смотрю и ничего особого не замечаю. Ну холм, ну деревья – сосны, буки или еще там что, сплошные заросли ежевики. Высокая сосна, чуть правее вершины холма вдруг начинает крениться, резко качается, как будто от порыва шквального ветра. С нее щедро сыплются шишки. Вот только ветра нет. Ни один листик на соседних деревьях не шелохнулся. Еще один порыв, и еще, и еще. С хлопком, напоминающим артиллерийский выстрел, мощный ствол лопается. Крона с грохотом рушится вниз, подминая соседние деревья. Какое-то время между холмами бродят шумные отголоски, а потом снова слышны голоса птиц. Торчащий на вершине обломок ствола напоминает острый клык, воткнутый в хмурое небо.
Стив поворачивается к нам. Глаза прищурены, на морщинистом лбу – крупные капли пота:
- Ну че, охотнички, идите да глядите. А я здесь покараулю, - и он достает из нагрудного кармана пачку сигарет.
Джордж трогает меня за плечо и, чуть помедлив, в каком-то онемевшем состоянии я начинаю подниматься за ним, вверх по склону. Ежевичная поросль становится все гуще и все колючее. Деревья растут все теснее. Мы уже не идем, а карабкаемся, цепляясь, за что придется. Натыкаемся на бурелом. С проклятьями ломимся через него. Джордж распарывает рукав куртки о сук:
- Черт-ля-возьми! Старина, ты ведь видел это!? Скажи, ты видел?
Отмалчиваюсь. Видеть-то видел, но….
Вот мы и на месте. Это была нестарая еще, но толщиною в пол-обхвата сосна. Ствол обломан футах в тридцати от корня. Дерево просто разорвано пополам. Крона откатилась ярдов на двадцать вниз по противоположному склону, снеся все, что успела зацепить. Повсюду валяются обломанные ветки, щепки, кора. Под ногами хрустят шишки.
Джордж достает камеру, а я – фотоаппарат. Снимаем. Спускаемся и осматриваем отломанную верхушку. Древесина сочится свежей смолой. Нигде ни следа рубки. Снимаем. Обходим все вокруг. Никаких следов человека. Снимаем. Мы – первые, кто здесь побывал, по меньшей мере, с весны. Еще немного и начнет смеркаться.
- Что старина, все? – устало спрашивает Джордж.
- Угу, - отвечаю я. Нервное оцепенение, охватившее меня при виде ломающегося, как спичка дерева, никак не отпускает.
Ползем вниз по своим следам. Стив, присев на кочку, дымит сигаретой. У его ног, на тропе, из окурков выложен улыбающийся ежик.
- Ну, досыта нагляделись? – спрашивает он.
- Да, - отвечаю я, а Джордж просто молча кивает.
Обратный путь оказывается гораздо короче. Мы идем без остановок, а в нескольких местах Стив решительно сворачивает с тропы и мы «срезаем углы»: то напрямик через лес звериными тропками, то по руслу сухого ручья. Минут через сорок мы уже у его дома. Стив почти с сочувствием смотрит на меня.
- Ну, терь-то выпьешь?
- Спасибо нет, Стив.
- Как хошь. Деньги?
Молча отсчитываю ему купюры. Он, не глядя, сует их себе в карман. Прикуривает от спички. Я пристально, изучающе, смотрю на это чудо, этот шквал, ураган, этот бурелом, цепко держащий в дрожащей руке халявную сигаретку и взгляд мой Стиву явно не нравится. Джордж тихо возится со своим рюкзаком у меня за спиной. Неприятное молчание.
- Знаете че, парни… шли бы вы уже отсуда, - говорит наконец Стив и лицо его чуть подергивается. – Потому как это еще не все. А всего вам лучче и не видеть.
Мы переглядываемся, Джордж молча кивает, и мы уходим к машине. Руки на прощанье Стив не подает. Оглянувшись через плечо, вижу только красный глазок сигареты на фоне расплывающегося в сумерках дома. Над ним, упираясь в малиново-серое небо, торчит обломок старой сосны, похожий на острый клык…
Вернулся.
Варю кофе. Курю.
Не знаю, что и думать.
2. ЛОКИ - ПЧЕЛИНЫЙ БОГ
- Покатушки? Джорджи, да ты что - рехнулся? Не поеду!
- А если я скажу волшебное слово?
- «Пожа-а-а-алсто» что ли? Не, нафиг-нафиг-нафиг....
- Совсем другое волшебное слово, старина... ЛОКИ!
- Шутишь, да?
- Собирайся. Завтра встречаемся в Хитроу.
Британские поезда - самые британские поезда в мире. Велосипед возить с собой нельзя. Но тут же, в конторе, где покупаешь билеты, тебе вручают (согласно пролоббированному Вело-Ассоциацией пункту Кодекса Британской ж/д практики) буклет, где детально расписано, где, как и почем ты можешь взять велик на станции прибытия, карту-схему маршрутов и т.п. Очередной культурный шок. На секунду представил нечто подобное на Родине и... наконец расслабился.
До сих пор меня все напрягало: незапланированная поездка; забытая впопыхах камера (пришлось возвращаться - дурная примета!); тупость «манагероф» пытающихся всучить бизнес-класс вместо обычного; пересадка в Вене - за 25 минут надо успеть перебежать, перерегистрироваться; чертов Хитроу с его ценами и вдруг проросшими, как поганки после дождя, русскими «братками» в спортивных куртках... Да и само UK – Уединенное Королевство, с его нежданно теплой осенью, вдруг начало раздражать. Хе-хе, возрастное наверное.
Но велосипедный буклет, странным образом, все это оставил за бортом. В окне мелькают виды: бесконечные поля, сады, городки маячат на горизонте, станции чередуются размеренно - каждые 15-20 минут и это успокаивает. Джорджи сидит напротив, насупясь. И в прямом и переносном смыслах. Он съел три порции супа-пюре из овсяных хлопьев с черносливом и, наконец-то, налопался. Он получил по мозгам за все мои дорожные злоключения и обиженно молчит. Впрочем, Джорджи и так молчал бы - такая уж у него манера вести дела: ни слова до того, как цель достигнута. Что же, терпением нашим спасаем души наши.*
Станция, на которой нас крайне вежливо и предупредительно высадили совсем маленькая - всего-то несколько викторианских зданий, выкрашенных в спокойные зеленоватые тона. Действуя строго по Уставу... то бишь, по Кодексу, идем в контору – уточнить, где наши велики. Они дожидаются нас почти рядом, в двух милях, в ближайшем городке. Через семь минут подходит автобус, забирает нас с Джорджем и везет куда положено. Высаживаемся возле пункта проката вело-всячины - от байков до шлемов. Небольшой маскарад, смешной денежный залог и вот уже мы в пути. Чудные, ровные велосипедные дорожки, временами правда пересекающиеся с конскими (лошадиными? верховыми?). Мягкая, слишком мягкая осенняя погода. Джордж откровенно любуется видами и явно меня игнорирует. Ласково улыбнувшись ему через плечо, отрываюсь на полмили. Он, пыхтя как паровоз, догоняет.
- Слушай, старик!...хы-хы-хы-хы... А можно...хы-хы-хы... Помедленнее?...хы-хы......
- Не вопрос! Нам-то спешить некуда. Или... есть куда?
- Не-хы-куда...
- Тогда давай детали!
- Хы-кие...хы-тали?
- Желательно - самые важные. Что это еще за Локи?
Он - известный бизнесмен. Это - раз. Он баронет, а значит «сэр». То есть безо всяких кавычек - Сэр. Это - два. И он - Локи. Это - три. Но что сие значит мне в тот день от Джорджа узнать не удалось - уже вечерело. Мы причалили в сельской гостинице, отмылись, отъелись (особенно Дж.) и завалились спать.
Это сентябрьское утро - просто чудо. Если бы не желтые листья, да не убранные поля - решил бы, что еще июнь. Джордж улыбается, мы выходим на финишную прямую. С одной грунтовки сворачиваем на другую: коровы, комбайны, сочная трава по пояс, заросшие ряской каналы, перелески... И вот, наконец, лес. На его опушке - грозный оборонительный рубеж: через каждые 300-400 метров на небольших столбиках - аккуратные белые таблички «PRIVATE PROPERTY. KEEP OUT». Но мы отважно въезжаем под желтовато-зеленые своды на своих рысаках. У нас, а точнее - у Джорджа, есть индульгенция на две персоны от самого Барта.** Какими правдами или неправдами он ее раздобыл, про то не ведаю, поэтому моя совесть чиста.
Укатанной грунтовой дорогой подъезжаем к воротам. В общем-то никакой ограды - даже символической нет, - одни только ворота, на которых висят камера и «спикер» с красной кнопкой. Останавливаемся перед камерой, «спикаем» и ворота открываются. Едем дальше. Очень. Очень-очень, ОЧЕНЬ-ОЧЕНЬ ухоженный газон, старый English Garden, трехэтажный кирпичный дом середины XIX века. Нигде - ни души. Меж деревьев, на первый взгляд беспорядочно, расставлены забавные разноцветные ульи. Много цветов. И ти-ши-на... Мы переговариваемся шепотом.
- Ты главное, держи себя в руках, старик! И за мной тоже присматривай, - тихо бормочет Джордж.
- ОК, не волнуйся. Все будет под контролем.
- Условный сигнал - «феноменально», запомнил?
- Запомнил.
Удивительно, но от его былой самоуверенности не осталось и следа. Куда же это нас занесло? Ждем несколько минут у центрального входа, но Локи показывается не оттуда, а из-за угла дома. Он высокий, худощавый блондин лет 50 или около того. Лицо - типично британское, т.е. чуть-чуть лошадиное. Бледно-голубые глаза, наманикюренные ногти. Снимаем перед ним шлемы. Здороваемся. Улыбка у него - тоже бледная, усталая. Вяловатая, мягкая рука. Джордж пытается добыть из кармана рюкзака письмо с гербом, но Барт лишь снисходительно отмахивается и ведет нас в сад, завтракать. На накрытом белоснежной скатертью плетеном столике – чайный прибор, молоко, бисквиты, мед.
Мед мне с детства казался приторным и противным. Из вежливости съедаю пол чайной ложки. Мог бы и не насиловать себя. Джордж, этот медолюб, этот медолиз, этот медожор целиком и полностью приковал к себе внимание нашего нового знакомца. Старина, не давая себя упрашивать, сначала очищает от меда свою вазочку, затем - мою и поднимает голодные собачьи глаза на Барта. Тот искренне, от всей души смеется и наливает из банки еще одну, полную до краев. Через пару минут и она девственно чиста.
- М-м-ммм, - блаженно мычит Джорджи, - божественно, сэр. Чудесный, великолепный мед!
- Приятно слышать, мой юный друг.
Детская непосредственность Джорджа по отношению к еде выручает нас так часто, что я уже устал и считать. Наверное, даже попади он к каннибалам, аппетит старины Джорджи вызвал бы самое искреннее умиление у этих, много кого поедавших у себя на завтрак, джентльменов.
После завтрака (Сигары, джентельмены? - Да! Благодарим Вас, сэр!) Барт и Джордж погружаются в пучину научной дискуссии из которой мой мозг способен расшифровать лишь несколько слов: «пчелы», «феромоны», «поведенческие реакции». Выражения вроде Apis Mellifera, hypopharynx, и прочий ультрафиолетовый спектр я мысленно отфильтровываю, кивая в нужных местах (для этого Джордж сигналит мне под столом). Мне мучительно хочется хоть как-то обобщить, связать воедино все впечатления от Локи...или Барта - но не выходит. Что-то неуловимое все время остается «за кадром». Вытерпев эти мучения около часа (это я о себе), мы все же вознаграждены. Барт (или Локи?) соглашается. Джордж достает из рюкзака свои «прибамбасы» и мы направляемся в глубину сада, к одному из ульев.
Опыт очень прост: Джордж раскладывает на траве три белые бумажные фигуры - круг, квадрат, треугольник. Барт достает из кармашка маленький, похожий на пробник духов, флакончик и наносит на кожу несколько капель его содержимого. Я, с камерой, отхожу подальше. Подальше от открытого улья в котором шевелится и гудит мохнатая и крылатая масса. Пчелы, совершив короткий облет, начинают облеплять Барта: сначала руки, потом плечи, шея, лицо. Наконец вся верхняя часть его туловища покрыта шевелящимся, поблескивающим на сентябрьском солнце, ковром из пчел. Он стоит неподвижно, чуть раскинув руки и запрокинув лицо к небу. Джордж громко командует:
- Круг!
И сначала одна, затем - десяток, а потом и весь рой поднимается, кружится, ищет и, наконец, начинает скучиваться над белым бумажным кругом метрах в десяти от нас.
- Квадрат!
Рой, спустя несколько минут, перелетает к квадрату.
- Круг!
Рой возвращается.
- Треугольник!
Покружив какое-то время меж фигур, рой зависает над треугольником.
Смотрю на Барта - тот, блаженно улыбаясь, невидящим взглядом, не мигая, смотрит прямо на солнце. Мне страшно до рези в желудке. Джордж делает бешеные глаза (Снимай! Снимай же, олух!!!) Снимаю. Крупный план – остановившийся взгляд Барта. Крупный план - пчелиный шар, не получая новых команд тянется обратно, к своему Королю. Крупный план - Барт приходит в в себя. Барт осторожным, семенящим шагом идет к улью. Барт легкими, балетными движениями снимает с себя пчел. Закрывает крышку...
Одна пчела запуталась в его льяных волосах. С величайшей осторожностью он вынимает ее, сажает себе на ладонь и легонько дует, отправляя в сторону улья. Улыбка его потеряла былую бездумность, но остается светлой - как будто у отца, после долгой разлуки вдруг увидевшего своих детей.
- Вот так это делается. А Вы говорили - «невозможно!» - с удовольствием говорит он Джорджу.
- Признаю свою ошибку, сэр! Это было... это было... Чертовски здорово!
- А Вы что скажете? - обращается ко мне Барт.
- О, я поражен! Никогда ничего подобного не видел, - вполне искренне отвечаю я.
- Рад был оказаться вам полезен. Быть может, останетесь на ланч?
- О да, конечно!!! - с энтузиазмом подхватывает старина Джордж.
Вот за ланчем-то все и произошло. А Вы что, думали - это и была сказка? Нет - то была лишь присказка.
Удовольствие от приятной компании, хорошей еды, свежего воздуха, возбуждение от только что пережитого - только фон. На котором, пугая своей однообразностью, вдруг начала проявляться навязчивая мысль: Подчиняться. Подчинение. Подчиняйся. Подчинись. Подчиненный. Подчинение. Подчиняйся. Подчинись. Подчинись... И так далее - по кругу. Наша застольная беседа вроде бы идет своим чередом. Настойчивые попытки прогнать эту мысль ничего не дают. Подчиняться- Подчинение-Подчиняйся-Подчинись-Подчиненный... Щипаю себя за бедро. Боль на мгновение отгоняет мысль. И сразу же: ПодчинятьсяПодчинениеПодчиняйсяПодчинись.... Твоюжвдушумать! И мысленно - еще шестнадцать этажей отборнейшего русского мата. И опять, через мгновение: Подчиняться. Подчиняйся. Подчинись...
Кошусь на Джорджа: он с круглыми, перепуганными глазами несет какую-то пургу про научные исследования, но на уме у него явно другое: ПодчинениеПодчиняйсяПодчинись...
Наш собеседник, сэр Локи, благожелательно улыбается. Он слушает, рассеяно кивая. Но его выдают напряженный кадык и пересохшие губы, хотя всего несколько минут назад он пил яблочный сок. Сэр Барт, сукин ты сын, Локи долбаный! Да он из нас пчел делает! Рабочих пчел. Потому что Пчелиным королем, Пчелиным богом будет он сам. Моя правая нога почему-то затекла, но мне как-то удается дотянуться под столом до Джорджа и как следует заехать ему пяткой по своду стопы. Джордж не взвивается от боли, лишь рассеянно оглядывается по сторонам, как будто только проснувшись и с трудом припоминая, где он находится.
- Феноменально, сэр!
- Что? Что Вы сказали, Джордж?
- Говорю, феноменально вы рассказываете о жизни пчел! И Ваше гостеприимство тоже - феноменальное!
- О, благодарю Вас, Джордж! Весьма польщен. Вы оба - приятные собеседники. Быть может, останетесь у меня погостить на выходные?
Тут Джордж оказывает услугу мне, от души пнув в голень.
- Спасибо, сэр! - моя улыбка больше похожа на гримасу боли. - Просто у нас еще сегодня есть неотложные дела в Лондоне. Но если Ваше приглашение останется в силе, то всенепременно!
Слышно слабое эхо: Подчиня... Подчине.... Подчиня... Подчини...
Мой ответный пинок Джорджу, еще один его благодарный пинок - и мы дружно встаем. Церемонно прощаемся. Прихрамывая, - я на правую, а Джордж на левую ногу, - тащимся к великам, провожаемые удивленным взглядом Барта-Локи. Надеваем шлемы, цепляем рюкзаки. Катим восвояси.
Небо хмурится нам вслед.
Странные, ржавые облака провожали нас весь обратный путь.
До самого моря.
1. СЛОН В ЛАВКЕ МИРОВ***
Утренняя пробежка была самой обычной. Солнце только-только приподнималось над поблекшими, чуть пожелтевшими кронами деревьев в парке. Шаг - легкий, дыхание - ровное, биение сердца приятно отдается в груди. Людей почти нет, разве что несколько собак выгуливают своих собачников.
Под ноги особо не смотрю, поэтому «собачья мина» оказывается полной неожиданностью:
- Вот дерьмо! Трах!! Тра-та-та-бабах!!! – в сердцах восклицаю я и, с помощью подручных средств, принимаюсь за очистку от следов слияния с природой.
Это было тем более неприятно, что происходило в Минга, старом добром Мюнхене - эталоне чистоты и порядка. Но как говорится, shit happens. В том смысле, что лодыри и неряхи, не прибирающие ни за собой, ни за своими питомцами - случаются. Досада отпускает так же быстро, как пришла. Осадка на душе как будто не осталось и через пару минут я бегу дальше.
После пробежки первое дело - это... да-да, правильно! - заглянуть в табачную лавку и прикупить ароматнейших папирос, которые местный умелец герр Михель самолично набивает одному ему известными табачными смесями на специальной машинке и продает в фирменных жестяных коробочках. Что-что, курить вредно? Да не-у-же-ли?...
За пять последних дней я уже стал если не завсегдатаем, то «постоянным клиентом» - а это, по германским меркам хоть и дальний, но как-бы-родственник. Кроме традиционного «Grüß Gott!»**** мы обычно обмениваемся мнениями о погоде, затем я придирчиво принюхиваюсь к разным сортам фирменных папирос, а герр Михель одобрительно за этим делом наблюдает, ударяем по рукам, и я, пристроившись на скамеечке напротив его заведения, закуриваю свою первую папироску. По крайней мере, именно так все было до сего дня.
В этот раз я даже рта не успел раскрыть - только сделал шаг за порог. За сгорбленной над папиросным станочком спиной герра Михеля шумно рушатся любовно сложенные на полках пирамидки из коробок, банок, ящичков. Гремит жесть, трещат доски, грохочут коробки с сигарами и в лавке воцаряется полный разгром. Герр Михель испуганно оглядывается, суматошно всплескивает руками и растерянно причитает:
- Ай-ай-ай! Ай-ай-ай! А файер бухт дих!*****
Я спешу к нему на помощь, но он вдруг резко оборачивается ко мне. Взгляд его становится затравленным, а бледное от испуга лицо бледнеет еще больше:
- Извините, Майнхерр, - с трясущимися губами бормочет герр Михель, - но сегодня лавка работать не будет. Видите - нужно все прибрать. Извините, извините... Заходите завтра! Всего доброго, извините...звините... вините.
И с этими словами выставляет меня за дверь. И уже закрывая ее, он бормочет что-то вроде «ГотзолдиргебманАйенэшОмэ!» из чего я разбираю только слово «Гот» - «Бог».
Растерянно потоптавшись у двери с табличкой «ЗАКРЫТО» отправляюсь дальше, на ходу производя ревизию стратегических папиросных запасов. Осталось пять штук. Зараза!!! До вечера придется курить всякую дрянь! Захлестывает волна злости. Ну и что теперь делать!? В такую рань магазины закрыты, табачных лавок поблизости больше нет... Супермаркет?
Круглосуточный маркет - за углом. Возле него, на стоянке припаркованы две машины. В одной из них сидит девчушка лет шести-семи. Сонная, клюет носом, выглядывает папамаму. А вот и мама - она выходит из магазина с большим бумажным пакетом. Девчушка оживляется, открывает дверцу и вскачь несется навстречу. Спотыкается. Падает. Разбивает коленку. Поднимает рёв. К ней, бросив у входа пакет, бежит перепуганная мама. Поднимает, крепко прижимает к себе, осматривает, успокаивает. Из дверей маркета, оживленно переговариваясь и толкая перед собой тележку, показываются две бодрые старушки. Типичные немецкие бабули, что возне с внуками и домашнему хозяйству, предпочитают турпоездки. Колесо налетает на брошенный пакет и тележка переворачивается. Ее содержимое веселым многоцветным веером разворачивается на влажном асфальте...
Бли-и-ин!
Разворачиваюсь и торопливым шагом, чуть не бегом, возвращаюсь в гостиницу. Благо, это рядом - пару сот метров. Пробираюсь к номеру. Уже открывая дверь, слышу покашливание за спиной. Это коридорный. Он извиняется:
- Простите... Ваш номер не убран... горничная не успела... сгорел пылесос... сразу же уберем...
Бли-и-и-и-ин!
Моюсь в душе, внимательно глядя под ноги - не хватало еще поскользнуться. Все нормально… Выхожу. Сушусь. Тихий стук в дверь. – Кто там? – Это Йорген, здоровенный швед из номера напротив. Он - в банном халате и шлепках. Рожа - красная. Извинившись за беспокойство, спрашивает, исправен ли душ? – Исправен. – А у меня - только кипяток, сломалось что-то, наверно... Пойду тогда в бассейн, остывать. А ты идешь? – Спасибо нет. Нет настроения. – Йорг уходит…
Блин!!!
Без приключений позавтракав (завтрак - в номер, и только так!) начинаю соображать, как добраться до центра? Пешком? Гм-м-м… наверное, не стоит. Метро? Стрёмно... Машина, такси? Еще более... Может автобус? Может и автобус. Две остановки всего. Может ничего и не случится, а?..
Случается.
Успев отъехать от остановки метров на 150, бус глохнет. После нескольких безуспешных попыток его завести, водитель - турок с твердым берлинским выговором, извиняется и предлагает всем выйти и подождать следующего рейса. Вместе с несколько оторопевшими пассажирами выхожу и я...
Блин?..
Осторожно двигаюсь по улице во все уплотняющейся толпе. Держусь центра тротуара. Сторонюсь стен домов. В подземный переход спускаюсь по ступенькам, а не эскалатором. Не приближаюсь к людям с детьми. Очень, очень внимательно смотрю под ноги и по сторонам. Да, добрался! Кажется, даже вовремя, бли-и-и-и-и-ин…
И когда, вместо старины Джорджа ко мне явился секретарь мюнхенского бюро Агентства… и шелковым, словно его галстук, голосом сообщил что встреча не состоится… и что сначала авиарейс задержали, а потом и вовсе – отменили… и что Джорджи потерял свой багаж… и что, в довершение ко всему, «упала» мобильная сеть и он не смог до меня дозвониться, предупредить… то я даже не удивился.
Бывает…
Случается…
Остаток дня я проведу у себя в номере.
Выкурю две папиросы.
Выпью три чашки кофе.
Но больше ничего не случится.
0. ТОЧКА ОТСЧЕТА
Я далек от мысли, что все эти события августа-октября 2011 года как-то связаны между собой или со мной. По натуре я – наблюдатель, а не участник.
Но вот слова герра Михеля…
Проявив некоторую настойчивость и деликатность, мне все же удалось узнать, что именно он тогда сказал.
Это были слова «Да чтобы Бог поменял тебе душу!» - ругательство на идиш.
Просто ругательство.
Ругательство…
Мир - наш Мир, столь хрупок, что любое неосторожное прикосновение способно его, - нет не разрушить, - но изменить до неузнаваемости.
И тогда это будет совсем другой Мир.
Другой Мир в Лавке Миров.
Да, еще это: если Вы спросите меня «Что же такое случайность?» - я отвечу: это всего лишь очередное касание бритвы Времени к тонкой паутинке человеческой Жизни.
ПРИМЕЧАНИЯ:
* Лк. 21:19
** От сокращенного Вaronet - Вart.
***Название - комбинация: а) поговорки «Слон в посудной лавке», происходящей от англ. «Bull in the China shop». И если с лавкой еще понятно, поскольку в ХIХ в. китайские лавки торговали в основном фарфором и фаянсом, т.е. были «посудными», но вот откуда взялся слон - загадка; б) «Лавка миров», рассказ Роберта Шекли, впервые опубликованный в 1959 г. под названием «The World of Heart’s Desire» («Мир его стремлений»).
**** Grüß Gott! (ГрюссГотт!) (нем.диал.) - традиционное баварское приветствие, ближе всего к которому - гуцульское «СлаваИсу!».
***** Да чтоб ты сгорел! (идиш) |
