На пустыре за рыжими от ржавчины гаражами Лелик и Барбос учили чурку. Чурка стоял на коленях у облупившейся стены трансформаторной будки. На стене за его спиной оставшееся неизвестным дарование когда-то изобразило приветственно растопырившего лапы медведа, а другой точно такой же гений, явно только-только переваливший границу периода полового созревания, пририсовал медведу гигантский член. Поставленная на колени жертва страдальчески тянула:
- Ну за чтооо… Отпустите меееня…
Совсем недавно Лелик с Барбосом, уже в меру синие в связи с окончанием учебной недели, подцепили парочку девиц на углу Рылеева и Тверской, известном, как Шмарный перекресток или просто шмарник, и топали с ними в сторону дома. Девицы, кстати, были вполне ничего себе, а то на шмарнике иногда попадаются больные, и даже, если верить слухам, можно мутантку встретить. Не удивляйтесь, времена трудные, за последние годы всякое случалось, а больным и мутантам тоже жить хочется.
Я шел в нескольких шагах позади и слушал, как пацаны виртуозно увешивают лапшой девичьи ушки. Тут нас обогнал тот самый чурка, над которым они сейчас куражились.
Я напряг память – темно-серый комбинезон с оранжевыми вставками, втянутая в плечи голова, настороженный взгляд зверя, каждый миг готового к травле… Кажется, он работал дворником. Смутно-смутно, где-то на грани между правдой и неправдой, маячило в сознании, что раньше дворником у нас был старый дед, длинный, тощий и сморщенный, похожий на высохшую до каменной твердости селедку. Но он куда-то исчез, то ли умер, то ли переехал, и вместо него убирать двор взялся этот чучмек.
Многие, кстати, исчезли. С одной стороны – ничего удивительного. Была война, потомна какой-то атомной электростанции рвануло почище твоего Чернобыля, и через какое-то время оттуда полезли мутанты. Сам я своими глазами мутантов не видел, но Санька Кацман, служивший срочную в тех краях, вернулся домой, не дослужив почти полгода - комиссовали по дурке. Когда на него на краткий миг снисходило просветление, Санька, еле шлепая губами и с трудом подбирая слова, мычал такое, что потом ночью снились кошмары, и я не раз после Санькиных рассказов просыпался с криком, хотя вряд ли смог бы внятно ответить на вопрос, что же видел во сне.
С другой стороны, были люди – и вот их не стало. Только изредка, случайно, всплывают из глубин памяти лица, кружатся горстью осенних листьев на ветру, а кто они, откуда я их помню – бес разберет. Я, кстати, не уверен, что с легкостью скажу, когда умерла мать. Что уж тут говорить про каких-то незнакомцев. Но от нее хотя бы фотокарточки остались, а многих я не могу найти даже на фото. Такое ощущение, словно все, о ком сохранились хотя бы чуточку светлые воспоминания, куда-то исчезли. Где они, любящие родственники, добрые учителя, верные друзья, какие-то случайные, но такие симпатичные знакомые? Как будто их однажды просто вырезали из мира, и остались вокруг меня лишь люди мрачных тонов: брат отца, мечтавший наложить лапу на мою квартиру, классная руководительница, год из года стращавшая меня тем, что я не получу аттестата, багровомордый полкан в военкомате, клянчивший взятку…. Впрочем, чего уж там, я тоже не святой.
Чурка, шаркая заношенными разбитыми сапогами, торопился по своим дворницким делам, держа в руке растопырившую жесткие прутья метлу.
- Дай метлу, - выкрикнул Лелик ему вслед.
- Зачем тебе? - спросил чурка, не оборачиваясь и ускоряя шаг.
- Девки на ней летать будут, - заржал Лелик в спину дворнику.
Девчонки залились смехом, хватаясь друг за друга, якобы, чтобы не упасть, а на самом деле – чтобы показать всему миру, как им весело. Даже Барбос, который вообще улыбался редко, растянул рот и пару раз коротко хыкнул: ххы, ххы.
Дворник еще больше втянул голову в плечи и удивительным образом стал похож на облачившуюся в рабочий комбинезон черепаху.
– По городу спокойно пройти нельзя, везде эта нерусь, - зло сказал Барбос.
Он покрутил головой и заметил меня.
- О, Вован, а ты чего один? Шмару себе не нашел? А мы уже вот… Ищи себе девку и присоединяйся.
- Некогда мне, - соврал я. – Я сейчас до магазина, потом по делам.
- Дела у него, - недовольно проворчал Лелик. - Умный ты слишком. Оно, конечно, полезно бывает, только всему должно быть свое время. Слышал такое: каждой вещи свое место под солнцем?
- Это из Библии? – напряг мозги Барбос.
Вид у него был такой, словно он успел уже после шараги забить косяк.
- Типа того, - отмахнулся Лелик. – Опять, небось, Вован, хочешь за книжки засесть? Ну смотри, ты за себя сам решаешь. Только не заметишь, как жизнь пройдет, и вспомнить-то нечего будет. Бери с нас пример: отучились день в технаре – и все, мы вольные птицы, пора, брат, пора, по бабам и так далее. Ну ладно, бывай.
Он вяло поднял руку и изобразил, что машет ей. Я махнул в ответ и, чтобы не продолжать разговора, свернул к магазину. Отстояв в очереди и купив пачку пельменей, я решил, что Лелик с Барбосом вряд ли сидят сейчас на лавке у подъезда, и поспешил к дому.
И свернув на узкую тропу между гаражами и трансформаторной будкой, по которой рисковали ходить лишь обитатели нашего квартала – любой другой, напоровшись здесь на пацанов из квартальной кодлы, мог быть, в зависимости от времени суток, быть избит, ограблен, а то еще и что похуже , я увидел, как Лелик с Барбосом учат стоящего на коленях чурку.
Значит, они решили-таки подарить себе и девчонкам бесплатное развлечение. Аттракцион «Реальные пацаны поражают дракона». Хотя, с другой стороны, мне-то что? Чурка – он вообще человек ли? Если человек, так пусть, гадство, встает на ноги и дерется, как полагается сапиенсу. Не хочет– сам виноват. Мое-то какое дело? Человеку – человечье, но рабу однозначно рабье.
… так я убеждал сам себя, и все это время ноги несли меня ближе к гаражам.
- О, - заметил меня Лелик. – Вот и Вован нас догнал. Хочешь чурке в дычу дать? Он хороший чурка, смирный. Ты ему по харе, а он тебе – спасибо. Правда, урод? Ну? Не слышу…
Он наклонился и сунул дворнику под нос кулак, украшенный стесанными о боксерскую грушу и чужие лица костяшками. Дворник побледнел и кивнул.
- Молодец, - довольно осклабился Лелик. – А теперь словами, тварь, словами. Тут тебе не то, что у вас там, тут тебе Русь, здесь говорят на великом и могучем и этим же гордятся.
- Я хороший, - едва не плача, прошептал дворник и натурально шмыгнул носом.
- Слышь, Лелик, - нетерпеливо сказал Барбос. – Или давай его отхреначим, или ну его уже. Девки стынут, водка греется, а он тут соплями исходит.
Девчонки стояли рядом и смотрели, глупо хихикая. В их глазах, наверное, пацаны выглядели героями.
Лелику явно хотелось пойти домой, пить захваченное по дороге пиво и щупать девочек, но точно так же ему не хотелось расставаться с новой игрушкой.
- Ты у меня, тварь, не соплями сейчас – кровью изойдешь, - пообещал он дворнику и занес ногу для пинка.
Чурка зажмурился и часто-часто хрипло задышал. На худом горле подрагивал кадык, как будто стоящий на коленях человек чем-то подавился и никак не мог пропихнуть помеху в горло.
Я не знаю, почему поступил так, как поступил. Почему не стал делать то же, что и с детства знакомые мне пацаны. Совесть проснулась, что ли? Видал я эту совесть в гробу в тапочках известного цвета. Еще с детсадовских времен помню, нас учили: нужно помогать слабым, защищать их от тех, кто сильнее. Но это никогда не шло дальше слов, а что такое слова? Так, колебание воздуха.
Просто я шагнул вперед, аккуратно зацепил носком ботинка Леликову щиколотку и дернул на себя. Тот не удержался на ногах и, нелепо взмахнув руками, шмякнулся оземь. Девчонки по привычке прыснули, но, сообразив, что случившееся поводом для веселья назвать нельзя, мигом замолчали.
- Ты чего, Вован, - недоумевающе поинтересовался Лелик, поднимаясь и отряхивая порыжевшие от пыли штаны. – На клоуна не доучился, что ли?
Набычившийся Барбос пошел ко мне. Он двигался неотвратимо, как та машина для сноса домов, у которой на длинной стреле раскачивается тяжеленная дура.
Чурка, удивленный тем, что пинка не случилось, открыл глаза. А я сделал пару быстрых шагов назад, стараясь удержать всех в поле зрения.
- Хорош, пацаны, - как можно более мирно сказал я. – Повеселились – и хватит.
- Не, ну я не понял… - буркнул Барбос. – Ты что, чурку пожалел?
Это была хорошая метла, новая, фабричного производства, изготовленная по последнему слову двороуборочной техники. Про метлу все уже забыли: и дворник, бросивший ее, когда началась эта заваруха, и Лелик, предлагавший девчонкам на ней полетать. А я вот вспомнил.
Будь она просто палкой с наломанными с ближайшего дерева прутьями, как попало притянутыми накрученной проволокой, многое могло пойти по-другому. А у этого шедевра, созданного для облегчения тяжелого труда дворников, черенок входил в специальное гнездо – и, соответственно, точно так же легко выходил, если отщелкнуть простенькую приспособу. Я наступил на синтетические псевдопрутья ногой, наклонился, взялся за черенок и потянул. Мгновение – и у меня в руках полтора метра крепкого дерева.
Импровизированный шест описал полукруг, повинуясь едва заметным движениям руки. Лелик и Барбос попятились – знали ребятки, знали, что Вован уличные драки не жалует и в разборках район на район старается не участвовать, но и в тренажерный зал ходить не забывает, а уж у седого Степаныча, который, по слухам, в молодости еще в полулегендарном Афгане повоевал, перенял не одну премудрость. А что поделать? Жизнь такая наступила: хочешь жить – умей вертеться, бегать, прыгать, махать руками и ногами, а также многое другое.
- Лапы уберите, - велел я, неторопливо вращая шест и стараясь двигаться так, чтобы жужжащий полуразмытый круг все время оставался между мной и ними. Но Барбос, похоже, и правда был по укурке.
- Ну ты дебил, - сообщил он мне – и вдруг протянул руку, как будто хотел схватить меня за отворот куртки.
Если сунуть карандаш в вентилятор, раздастся надрывный визг, во все стороны полетят щепки и осколки графита, у вас в ладони останется измочаленный обломок, а вентилятор, прожевав помеху, будет трудиться дальше. Рука – не карандаш, и оторвать ее мой шест, конечно, не мог, но треск сломавшейся кости прозвучал очень громко.
Плоское невыразительное лицо Барбоса стремительно побелело. Он отскочил назад.
- Вован, ты что? – недоумевающее спросил Лелик. – На кой тебе этот чурка сдался? Мы же с тобой еще в детсаде на соседних горшках….
- Убирайтесь!
Надо ковать железо, пока горячо. Шест метнулся вперед, выплясывая чуть ли не у самого леликового носа.
- Пшли вон!
- Пошли, пошли, Барбос!
Лелик подскочил к приятелю, обнял его за плечи, потащил от меня прочь. Тот лениво вырывался, вихляющиеся движения уже откровенно выдавали, что Барбос точно закинулся косячком местной шмали – на чуйский или афганский план у наших пацанов бабла не хватит.
- Мы с вами пойдем, мальчики? – пискнула одна из девчонок.
Барбос, держа на весу сломанную руку, завернул такую матерную тираду, что все боцманы мира от зависти согласились бы быть вздернутыми на каких-нибудь бом-брам-стеньгах. Лелик тащил его прочь, и через несколько шагов мой неожиданный противник, наконец, сдался и перестал вырываться.
- Так, здесь у нас что? - я повернулся к дворнику. Тот все еще стоял на коленях. – Живой?
- Угу, - только и ответил тот.
Посмотрел я на него, и тут на меня накатило. Ей-богу, так захотелось, точно Лелик несколько минут назад, размахнуться и от души врезать ногой по этому смуглому лицу, перечеркнутому тонкой стрелкой черных усиков. Я же из-за него хрен знает в какие проблемы влезаю, а он все это время и пальцем не шевельнул, чтобы вмешаться.
Как накатило, так и схлынуло. Каким-то чудом я сдержался и велел ему:
- Вставай.
Тот покорно поднялся. Тоскливый взгляд блуждал где-то у носков пыльных сапог.
- Ты зачем мне помогал? – угрюмо спросил чурка, не поднимая глаз.
- Хэ бэ зэ, - так же угрюмо ответил я.
- Что? – не понял дворник.
Прав Барбос: эта нерусь элементарных вещей не понимает. Я тяжело вздохнул и популярно объяснил:
- Хэ бэ зэ значит «Хто бы знал». Доступно?
- Нет, - помотал головой чурка. – То есть это доступно. Зачем помогал – недоступно.
- Да правда не знаю, - едва не выкрикнул я. – Дурак потому что. Я дурак, ты дурак, и мы оба с тобой дураки. И вообще, тебе-то какая разница, представитель, блин, нетитульной нации?
На «представителя нетитульной нации» он, похоже, даже не обиделся, как не обижался раньше на «чурку», «нерусь» и «урода». Они терпеливые, подумал я. Терпели, терпят и будут терпеть дальше, тоже без особой цели, раз за разом покорно опускаясь на колени и точно также вставая с коленей тогда, когда давление чуточку ослабнет. Нет у них никакой надобности торопиться. У них, наверное, даже время течет по-иному. И кто из нас прав? Кто больше матери-истории ценен?
Вместо того, чтобы ответить, дворник продолжил изучать глазами потрескавшийся асфальт.
- Все, пока-пока, - я помахал чурке рукой. – Счастливо оставаться. И учти: в следующий раз я тебя вытаскивать из передряг не стану. Сам крутись. Ты, блин, мужик или где?
- Мужик, - обреченно согласился чурка.
Я повернулся и сделал несколько шагов.
Он пошел за мной.
Я остановился и посмотрел на дворника.
- Так. Вроде, все ведь выяснили. Тебе чего еще?
- С тобой пойти хочу, - вдруг сообщил он, все так же не поднимая глаз от пыльного асфальта.
- Зачем?
- Нужно.
Этого еще не хватало. Навязался на мою голову. Нет, я понимаю – мы в ответе за тех, кого приручили. Но какого беса этот взрослый тип за мной увязался, как будто я теперь должен заменить ему отца с матерью. Ничего себе перспектива: стать нянькой при здоровом мужчине. Или он еще и гомик? Я серьезно, мало ли, как у них там на востоке положено. Восток-то – всем известно - дело тонкое. Или – может, он какой-нибудь скрытый мутант, жертва радиации, хлопнувшей его со всей дури по мозгам? Чем не версия? В новом сером мире, что пришел на смену полузабытому многоцветному прошлому, возможно и не такое.
Ну ладно, пусть идет. У подъезда я его отошью и хлопну дверью перед носом. На кой ты мне вообще, дворник, сдался?
Когда мы уже подходили к подъезду, запиликал мобильник. Я сунул руку в карман, нащупал теплый плоский телефон, на ощупь даванул кнопку и поднес трубу к уху.
- Да, Кать?
- Ты совсем на голову стукнутый? – устало поинтересовалась трубка катюхиным голосом.
- Да нет, - осторожно сказал я. – Не совсем. И вообще, по-моему, совершенно не стукнутый. А что?
- Да то, что ты или псих, или суицидник, - чуть ли не завизжала Катюха.
Мне даже в какой-то миг захотелось отшвырнуть мобильник как можно дальше. Я еще не успел ничего сказать в ответ, а Катюха продолжала:
- Мне тут позвонила Зинка, вся в слезах, и говорит, что ты сломал Барбосу руку, а тот поклялся тебя урыть. Вовчик, правда, что вы с ним из-за какого-то чурки-дворника поцапались?
- Правда, - честно признался я.
- Вот, - из катюхиного голоса исчезли визгливые нотки, и в нем прорезалась откровенная тоска. – Вот. А говоришь, что не псих. И зачем я только связалась с тобой, идиотом. Больно ты умный, как я погляжу.
- Катя… - поспешил я вклиниться в возникшую на миг паузу. – Ты уж определись, я идиот, или умный, ладно? А с Барбосом я договорюсь как-нибудь…
- Конечно, договоришься, – легко согласилась со мной Катюха. – Сейчас договоришься. А завтра еще что-нибудь эдакое выкинешь. Нет, ну на кой тебе этот дворник сдался, кто он там, таджик или узбек какой-то? Ты пойми, я за тебя, конечно, боюсь. Но и за себя я боюсь тоже. Не хочу я стать спутницей жизни вечному борцу за права людей. И ладно бы, если бы людей, а то лезешь спасать бездомных кошек и безродных приблуд. Кто следующим будет? Мутант? Извини, Вовчик, но лучше нам с тобой перестать встречаться. Понял меня?
Я подумал, что надо сказать хоть что-то, но на панели телефона мигнула надпись: «Абонент прервал разговор». Мои пальцы торопливо нащелкали катюхин номер – в ответ мобильник разразился долгой переливчатой трелью: не хочет со мной разговаривать. Вот еще одна беда на мою голову… Я сунул телефон назад в карман, вынул электронный ключ-таблетку, приложил к считывающему устройству, дождался, пока откроется дверь, и вошел в подъезд. Но когда я повернулся, чтобы прикрыть дверь, проклятый дворник торопливо вставил ногу в щель между косяком и дверью.
- Ты куда? – зло спросил я.
- С тобой. Я же сказал, что нужно.
- Мужик, - терпеливо сказал я. – Я тебе помог? Помог. Что еще? Из-за тебя я уже поссорился с ребятами, которые не дураки начистить кому-нибудь рыло. Из-за тебя со мной не хочет общаться моя девушка. Может, тебе, все-таки, звездануть с ноги, чтобы ты понял, нерусская морда, что ты не в тему?
И тут, наконец, чурка оторвал взгляд от носков своих сапог и бледно-серого асфальта и посмотрел мне в глаза. Я отшатнулся, таким обжигающим показался мне черный огонь, плеснувший в лицо. Если он может делать такие штуки, подумал я потрясенно, почему же он позволял Лелику с Барбосом измываться над собой?
- У тебя дома поговорим, - жестко сказал дворник и подтолкнул меня к лестнице. А еще мгновение спустя это был все тот же чурка, ссутулившийся, с бесхитростным тоскливым взглядом, в котором не было никакой силы.
Я пошел на кухню, поставил греться чайник, ополоснул под краном две чашки. Все это время дворник сидел на табурете и молчал. Я его ни о чем не спрашивал – понял уже, что эта ходячая тайна заговорит тогда, когда решит, что пришло время. Иначе из него и клещами слова не вытянешь. Даже не стал интересоваться, будет ли он чай – захочет, сам возьмет чашку и нальет, не маленький. Дождавшись, когда вода в чайнике забурлит и задребезжит подскакивающая крышка, я вернулся в комнату. Тогда чурка встал и последовал за мной.
- Он тебя убьет.
Когда я услышал эти слова, то понял: он не просто так говорит. Это не предположение. Это не вывод, который можно сделать из недолгого общения с Барбосом. Это четкое предсказание будущего, причем будущего ближайшего, и цыганским гадалкам и думать нечего тягаться в точности с прогнозом обычного дворника.
Обычного ли?
- Откуда знаешь? – спросил я.
- Знаю, - просто ответил чурка. И добавил: - Потому что я – ангел.
- Ты псих, - без особой убежденности огрызнулся я. – И я псих, потому что сейчас с тобой разговариваю. У ангелов крылья и нимбы.
- Да? – прямая жесткая линия рта чуть изогнулась, притворившись улыбкой. – Ты много ангелов видел?
- Если ты ангел, - с издевкой проговорил я, - почему не улетел на небо, когда они заставили тебя встать на колени? Почему не поразил их огненным мечом? Ты поможешь мне всей своей ангельской силой, когда Барбос придет меня убивать?
- Потому что я падший ангел. У меня нет крыльев, а силы – лишь самая малость. В наказание. Чтобы я не забывал, кем был и кем стал.
Честное слово, если бы не убежденность, с которой он говорил, и, самое главное, не взгляд, которым он обжег меня у двери подъезда, я бы собственноручно выкинул его из окна, а затем пошел бы к Барбосу мириться. Я плеснул себе в кружку кипятка, ложкой придавил ко дну пытающийся всплыть чайный пакетик и посмотрел в бесстрастное лицо дворника.
- И за что тебя наказали?
Он пожал плечами.
- За грех. Понимаешь, был Армагеддон…
Именно в этот момент я хлебнул чаю и едва не подавился. Закашлялся, торопливо глотая обжигающую жидкость.
- Ты что за пургу несешь?!
- Да не пургу! – взвился он.
Значительную часть его восточной невозмутимости как ветром сдуло. Он порывисто наклонился вперед, уперся ладонями в стол, приподнялся… Я хотел отвернуться, но не успел, и по лицу опять мазнуло уже знакомым черным огнем.
- Вы проиграли Армагеддон, - чуть ли не простонал он. – Да что там проиграли! Вы его не заметили. Были войны, болезни, голод, брат восставал на брата – все было. Ты что же думаешь, на каждом из событий бог аккуратно вешал табличку: Армагеддон, акт третий? И что в итоге все действительно должны были пойти стенка на стенку на каком-то гигантском поле? Ну уж нет, слышали лишь те, кто имел уши. А битва шла везде, по всему миру. Даже на таких маленьких пустырях, как тот, на котором мы встретились. Мы ходили среди вас и смотрели: ага, вот этот – грешник, такой закоренелый, что с ним и одним воздухом дышать-то противно. А вот этот – да, не праведник, но где ж их, праведников-то, взять? Запишем в Книгу Жизни, он достоин попасть в Царство Божье. И забирали, забирали, забирали их с собой, а потом возвращались за следующими. А я… В какой-то момент я поддался на соблазны того, кого лучше не называть по имени. Пришел к престолу и сказал: я не хочу больше судить, ибо как можно рассудить всех на агнцев и козлищ, ведь у каждого есть своя правда.
- Погоди, - не понял я. – К какому престолу ты пришел?
- Как к какому? – удивленно переспросил чурка-дворник. – К божьему, конечно. И он отнял у меня крылья и послал в ад.
- Что-то я совсем запутался… Причем тут ад? Мы же с тобой…
- Ну ты точно дурак, - перебил он меня. – До тебя до сих пор не дошло? Я же почувствовал твои мысли, когда проходил мимо тебя. Ты еще думал, куда исчезли все люди, с которыми тебе нравилось общаться, почему ты едва помнишь их? Так вот, их забрали. Да-да. На небеса забрали. А остальных оставили. Потому что не заслужили. Нечего Барбосу и Лелику в раю делать. И теперь ад внутри вас, и вокруг вас. Вы сами – свой ад.
- А я? – горло сдавило от жгучей обиды. Значит, я тоже, выходит, грешник, и мое место – в пекле, пусть в этом пекле на самом деле нет ни сковородок, ни чертей. – Я-то почему…
Он опять не дал мне договорить.
- Погоди. Даже бог понимал, что всех, кто заслуживает рая, ангелы отыскать не могут. Слишком много вас, понимаешь? Когда он отнял мои крылья и проклял меня на жизнь в аду, он сказал, что есть лишь один способ заслужить прощение. Найти того, кого не смогли отыскать прочие. Найти забытого в аду человека, достойного спасения, и привести его к престолу. Тогда я буду прощен. Может быть, ты…
Он замолк, а я посмотрел на него и увидел в глазах, которые раньше полны были то горечи, то жгучего черного пламени, исступленную надежду.
- Ну предположим… - неуверенно сказал я. – Я слышал где-то, что с сумасшедшими лучше во всем соглашаться. Давай, я с тобой соглашусь. Как тебя зовут? Ну, по-ангельски?
- Этого не выговоришь, - поспешно ответил он с горечью. – Человеческое горло не может издавать такие звуки. Зови меня Саид.
- Хорошо, Саид. Будем считать, что я и есть тот самый, достойный спасения, о котором в суматохе забыли. Что дальше-то делать? Как попасть к этому твоему престолу?
- Это не мой престол, - поправил меня чурка, утверждавший, что он – падший ангел по имени Саид. – Это Его престол. А как туда попасть… - он пожал плечами. – Для смертных туда есть лишь один путь. Сначала нужно умереть.
- Вот это здОрово! – развеселился я. – Ты предлагаешь мне ждать, пока я умру? Вообще-то, я надеюсь прожить еще…
Я осекся, вспомнив про недавнюю стычку с Барбосом и Леликом. Тут же на ум пришли слова Саида. «Он тебя убьет», с мрачной убежденностью сказал дворник, и в тот момент я ему поверил. А сейчас? Верю ли я ему сейчас?
Нет, конечно! Какой бред!
- Мне кажется, - сказал дворник, - что тебя не ждет долгая жизнь и спокойная смерть в собственной кровати.
- Да? И что ты предлагаешь?
Он не ответил. Только зачем-то посмотрел на открытое окно, в которое, как мне подумалось лишь несколько минут назад, я мог бы вышвырнуть его, чтобы помириться с Барбосом. Я сначала не понял, а потом…
- Ну ты скотина! – взревел я и вскочил на ноги. – Слушай, ты, суицидник, ты какой-нибудь сектант, наверное? Нам про раскольников в школе рассказывали, как ихние старцы сначала устраивали сожжения, а потом сбегали через какую-нибудь дыру – оба-на, вернулся с того света, чтобы еще сотню-другую сжечь. Хрен его знает, может, у вас тоже такие фишки бывают? Хочешь, чтобы я тебе поверил и в окно выпрыгнул. Неет, дружок, не выйдет. Да какой ты, нахрен, ангел! Точно, какой-нибудь мутант недоделанный!
Все с тем же отстраненным выражением на лице, которые, честно говоря, начало мне уже надоедать, чурка флегматично пожал плечами.
- Я тебе рассказал все. Теперь твое дело, верить или не верить.
- Вы же там, на небесах, вроде не одобряете самоубийства?
- Не все так просто. Святую Аполлинарию заставляли хулить бога, и чтобы прекратить это, она бросилась в костер. Святая Пелагея утопилась вместе с матерью и сестрами, чтобы избежать насилия. И господь принял их всех. Теперь твоя очередь.
- Вот, значит, как ты заговорил? – я вцепился в край стола так, что пальцы побелели. Мне очень хотелось сделать шаг и от плеча вмазать кулаком в это бесстрастное смуглое лицо. – Только не будет по-твоему. Все по-другому будет. Сейчас ты встанешь и уйдешь. Чтоб я больше не видел морды твоей в моей квартире. И всем будет лучше, и тебе, и мне, если ты вообще свалишь отсюда куда подальше, чтобы ноги твоей в нашем квартале не было. А потом я пойду к Барбосу…
- Поздно, - спокойно сказал Саид. – Они уже идут. Ты разве не слышишь: они уже поднимаются по лестнице?
Я замолчал и прислушался. То ли у чурки слух был лучше, то ли он опять обратился к своим загадочным способностям, но сначала я не услышал ничего. А когда я решил, что он сказал это лишь для того, чтобы оттянуть неизбежное вышвыривание вон из квартиры, в дверь забарабанили сразу в несколько кулаков.
Я, мысленно кляня и себя, и Барбоса с Леликом, и психанутого чурку, подошел к двери и выглянул в глазок. Точно, Барбос привел с собой еще троих пацанов из кодлы нашего квартала. Один прийти не рискнул, значит, боится.
- Тебе чего, Барбос? – грубо спросил я.
- Открывай, падла, - взревел тот. - Открывай!
Он гулко бухнул в дверь кулаком. Левым. Правая рука висела на аккуратной бинтовой перевязи.
– Вован, открой, тварь. Мы тебя больно бить не будем, разве что руку сломаем. Все честно, ты мне, я тебе. А чурку твоего мы точно замочим.
- Ну что? – я повернулся к дворнику, называвшему себя ангелом. – Убивать он меня вроде не планирует. Скажи мне, почему из-за тебя я должен ссориться со старым приятелем?
- Ты же сам сказал, - Саид опустил глаза, изучая старый выцветший линолеум. – Потому что ты – дурак. Ты что, действительно ему веришь?
- Ценный ответ, - хмыкнул я. – Почему бы мне ему не верить?
- Вполне себе ответ. Если бы верил, давно бы дверь открыл. А так… - он дернул костлявыми плечами. - Тебе же с ними душно. Ты же сам видишь: они пустые. Одни оболочки, и те едва не насквозь просвечивают. Это разве люди?
Я неожиданно рассердился.
- А ты сам? Ты же, если тебе верить, сам не человек! Что ты о людях знаешь? Указывать тут еще вздумал! Ты, ангелок, когда с небес падал, головой не ушибся?
- Эй, вы, там! – заорал Барбос из-за двери и еще раз шарахнул по ней кулаком так, что по всему подъезду разлетелось эхо. – Вован, так тебя за ногу, а потом еще разэдак! Ты что, в натуре, не всасываешь, что на всю жизнь от меня в квартире не спрячешься? Открывай, мудила.
Я проигнорировал барбосовы угрозы, отвернулся от двери и пошел обратно в комнату, сдвинув плечом стоявшего на пути дворника.
- Ну так что? – поинтересовался тот. – Что ты надумал?
- Пока что, - пояснил я, роясь в кармане куртки, - позвоню в ментовку. Спасать людей – это, вообще-то, их работа.
Пальцы забегали по кнопкам, набирая номер.
- А разве, - поинтересовался за моей спиной Саид, - это по пацанским понятиям, а? Своих-то сдавать? Тебя разве не учили, что быть красным нехорошо?
- Пошел ты, - огрызнулся я, и тут в ментовке кто-то взял трубку. – Да, девушка, я в милицию звоню. Ко мне в дверь ломятся… Что? Да, дверь железная. Кому? Мне? Мне двадцать. Их четверо. Что? Но, девушка…
На том конце сбросили вызов. Трубка в моих руках запульсировала частыми звоночками: пии-пии-пии.
- Вот так, - объяснил я чурке. – Мне сказали, что я молодой здоровый мужчина и должен быть в состоянии сам разобраться в своих проблемах со сверстниками. Милая девушка еще прибавила напоследок: Ну не убьют же они тебя, в конце концов.
Я невесело хохотнул.
В этот момент на дверь обрушился новый град ударов. Судя по силе и частоте, Барбос повернулся к ней задом и принялся со всей молодецкой дури лупить по двери каблуком.
- Я тебе предложил, - тихо сказал чурка. – Чего ты боишься? Хуже не будет, я тебе обещаю.
- Да? – я пристально посмотрел на него. – Просто я не верю тебе. Ну… Не то, что совсем не верю, но и полностью поверить не могу. Может, для вас, ангелов, это нормально: раз – и на тот свет. Но, по-моему, это как-то не по-людски.
Каблук продолжал колотить в дверь: бумм! буммм! Бумммм!
- Не веришь, говоришь? Значит, с верой у тебя отношения не сложились, - мрачно прокомментировал чурка.
- Любовь меня сегодня кинула, - подыграл я ему. – Теперь можно говорить только о надежде.
- Выходит, - он прищурился, и его узкие глаза превратились в тоненькие-тоненькие черточки, - надежда у тебя, все-таки, осталась?
Хороший вопрос… Я вздохнул и обвел взглядом свою клетушку. Давно вышедший из моды и продавленный диван, пыльный полузасохший фикус в углу, самодельный книжный стеллаж, старый компьютер, массивный письменный стол с выдвижной тумбой – вот и все, что у меня есть. А есть ли у меня надежда? Да кто ж ее знает-то…
Ну что ж. Коли мне объяснили, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих, займемся-ка мы этим самым спасением. Я с грохотом обрушил на пол табуретку и принялся откручивать ножку. Ножка не поддавалась, пришлось остервенело дернуть ее вправо-влево, после чего резьба поддалась, и дело пошло быстрее.
- Это еще зачем?
- Барбос прав, - отозвался я. – Мы не можем сидеть здесь вечно. К тому же, даже если мы с ним и помиримся, вряд ли он забудет, что произошло. В этом Катюха полностью права. Вот только в окно мне прыгать не хочется. Не мое, это, понимаешь? Я еще потрепыхаться хочу. Если, как ты говоришь, все равно помирать… Я сейчас открою Барбосу дверь, а ножка от табуретки – это для убедительности. Она хорошая, ножка-то. Табуретка старая, ножка металлическая, тяжелая, и в руке хорошо лежит.
- А потом? – спросил Саид.
- А что потом? А потом – конечно, только надежда. Она, как известно, умирает последней. Если, как ты говоришь, к какому-то там престолу попадают после смерти, то лучше уж так, чем прыгать в окно. Мне даже из ада хочется уйти красиво. Русские, блин, не сдаются. А если поверить тебе, то Армагеддон еще не закончен.
Чурка выслушал меня. Протянул руку к трехногой табуретке, погладил одну из ножек кончиками пальцев.
- Тяжелая, говоришь? – вдруг ухмыльнулся он, и глаза падшего ангела полыхнули черным огнем. – В руке хорошо лежит, да? Нерусские, знаешь ли, тоже не сдаются. Ты же не против, если я одну для себя откручу?
|
