Ведьма
Низкие облака, еще с утра затянувшие небо, принесли дождь. Ветер, что шумел в кронах, стих. Стало слышно, как первые капли стучат по листьям. Виктор, проходя через полянку, посмотрел вверх. Делать этого не стоило. Под ногу подвернулся влажный, скользкий корень. Руки в безуспешной попытке удержать равновесие поднялись выше плеч. Корзина закувыркалась, рассыпая грибы. Мир резко повернулся. Правый бок взорвался нестерпимой болью.
Виктор осторожно скатился с пня, на который упал. Перевалился на спину. Серое небо лежало на верхушках деревьев. Листья изредка подрагивали, принимая на себя удары редких тяжелых капель. Одна из них быстро выросла в размерах и скользнула по щеке.
Попытку сесть пресекла боль. Пришлось переворачиваться на живот и вставать сначала на колени. Вертикальное положение не принесло облегчения. Наоборот, тупая, сидевшая под ребрами боль теперь при каждом движении выглядывала и кусала. Виктор попытался, медленно передвигая руку, ощупать правый бок. Под пальцами хрустнуло. Коммуникатор не выдержал падения. Раздавленный экран в куче пластиковых обломков теперь не покажет, где осталась машина. Если б не затаившаяся боль, Виктор сел бы на злополучный пень. А тут даже облокотиться не на что. До ближайших деревьев далеко. До деревни, в которой оставил машину, еще дальше. И ни одно из направлений нельзя считать правильным. Последний гриб он нашел, вроде, у той березы. А куда идти? Солнце пряталось за низкими облаками. Пелена усиливающегося дождя уже скрывала дальние деревья.
Вдруг, будто кто подсказал, намекнул, куда надо идти. Виктор накинул капюшон. Подумал, что теплую куртку и сапоги он надел не зря. Морщась от боли, подобрал корзинку. Посмотрел на неё. Бросил и пошёл, уверенный, что идет в правильном направлении.
Дождь принес ранние сумерки. Деревья подступили ближе. Стройные стволы сменились кривыми. Трава поднялась почти до колен и мешала идти. Местами попадались заросли папоротника. Виктор брел по мокрому лесу и не замечал ни времени, ни расстояния. Не замечал, что уже ничего не видно под ногами. Просто шел.
Что-то тяжело ухнуло невдалеке. Так падает в сугроб подтаявший снег с крыши. Виктор остановился. Сразу проснулись в душе детские страхи. Кто или что могло так ухнуть, Виктор не представлял. Но стоять на месте было невозможно. Что-то толкало его вперед. И он пошел, с трудом переставляя ноги, через темный мокрый лес. Постепенно деревья закончились. Из темноты возникли наваленные друг на друга коряги. Опять ухнуло. Показалось – совсем близко. Виктор двинулся вдоль завала. Каждый шаг давался с трудом. Справа чернота скрывала деревья, очерчивала только контуры леса на фоне чуть светлого неба. Слева тянулись кривые лапы, стараясь задержать, не пустить. Перемещаться становилось все труднее. Сказывалась усталость.
Коряги внезапно закончились. Виктор по инерции сделал еще пару шагов и вышел на твердую, ровную поверхность, не похожую на лесной мох или траву. С трудом присел. Вгляделся. Это была дорога! Нет, скорее, тропа.
Идти стало несравненно легче, хотя ноги всё ещё осторожно ощупывали путь. Вдруг слева вынырнула кривая лапа и потянулась к лицу. Непроизвольно шарахнувшись в сторону, Виктор уперся во что-то правым плечом. Поворачиваясь, качнулся. Чтобы не упасть, ухватился рукой за очередную корягу. Присмотрелся. Перед ним вырезанный из дерева бородатый мужик расставил руки, словно хотел кого-то поймать, да так и застыл. На плече него сидела ушастая птица. Тоже деревянная.
Впереди снова глухо ухнуло. Раздался звон железа. За деревянной фигурой появилась ниточка света. Расширяясь, превратилась в пятно. Высокий, молодой голос спросил:
- Кто там?
Язык отказывался шевелиться. Из приоткрытого рта вырвался только глубокий выдох.
- Вижу тебя. Отвечай! Немой, что ли?
Большой светлячок неуверенно подплыл ближе. Справа гремел железом, топал и ухал кто-то большой и тяжелый.
- Буян! Молчать! А ты, там! Смотри на меня, а не на собаку!
И тут всё встало на свои места. Виктор по-прежнему ничего не видел, но в сознании сформировалась картинка, попавшая туда неведомо как.
От деревянного лешего, на руку которого опирался Виктор, начиналась нехитрая ограда из жердей. Во дворе бегал огромный пес. Звенела толстая, под стать кобелю, цепь. На тропе, с керосиновой лампой в руках стояла сгорбленная старуха. За ней высился дом с мезонином. Резное крыльцо и балкончик над ним явственно отпечатались в сознании. Из-под сруба высовывались пальцы огромной куриной лапы. При этом вокруг стояла тьма, усиленная светом лампы в руках у старухи. Откуда он знал, как выглядит дом, Виктор понять не мог. Перед глазами всё так же плавало яркое пятно.
- Эх, болезный. Как же ты так? Ну, проходи, коль дошёл. Не к Буяну же в будку тебя селить.
Виктор оторвал прилипшие к земле ноги и, с усилием переставляя их, пошел вслед за старухой. А та уже поднималась на крыльцо.
В сенях голос вернулся.
- Извините, что потревожил вас. Я заблудился.
- Знаю. От самых Дубков идешь. Вот, сюда проходи.
Скрипнула дверь, и старуха проскользнула в огромную комнату, заставленную корягами и деревянными фигурами. Неизвестные науке страхолюдины выстроились под большим темным окном. Напротив стоял длинный сундук с плоской крышкой. Под потолком, в неверном свете керосиновой лампы колыхались пучки трав, веники и сетки с чем-то непонятным внутри. Запахи переплетались, приносили тепло летнего луга или обдавали болотной сыростью.
- Приподними крышку-то. Ах, забыла! Ты ж болезный, - проговорила старуха.
«Откуда знает? Неужели меня так перекосило? И что за Дубки? Нет здесь такой деревни». Виктор подошел к сундуку. Сжав зубы, открыл его. Из глубины появилась старая перина, за ней толстое ватное одеяло и огромная мягкая подушка. Глядя на нее хотелось спать, спать… До Виктора, наконец-то дошло, как он устал. Ноги стали ватными. Едва дождавшись, когда бабка расстелет на сундуке перину, сел и собрался упасть головой на подушку.
- Не торопись, болезный. Сейчас корешок принесу, - старуха поставила лампу на пол и поспешила за дверь. – Ты раздевайся пока.
Из темноты слышалось бормотание:
«Отварчику бы. Да в баньку… Ах, вот ты где! Прожует, запьет. И будет он у нас свеженький… Так, теперь водички…»
Старуха вернулась с большой алюминиевой кружкой и непонятным корешком в руках.
- На, ешь. А то к завтрему мясо от костей отделится. Не заметишь, как гнить начнешь.
- Может, не надо?
- Может и не надо… А надо бы тебя отваром напоить. Да некогда. Пока готовлю – поздно будет. Уж больно долго ты шел.
Старуха глянула Виктору в глаза. Противиться расхотелось. Убежденный, что стоит расправиться с корешком – и все проблемы отступят, он впился зубами в горькую мякоть. Из глаз брызнули слезы.
- Знаю, горько. Зато потом уснешь сладко.
Работая челюстями, Виктор сквозь слезы и мерзкое крошево во рту представился. Пожевал еще и спросил:
- А как мне к вам обращаться?
- Зови меня бабушкой.
- А по имени-отчеству?
- Нина Кирилловна.
«По здорову ли, баушка, Наина свет Киевна!» - вспомнил Виктор. И еще: «Покатаюся, поваляюся, Ивашкиного мяса поевши...» Жевать сразу расхотелось.
Старуха улыбнулась. Так мог улыбаться деревянный леший. Морщинки на лице углубились, кончик горбатого носа зашевелился, тонкие губы разошлись, явив на свет крепкие белые зубы.
- Ты, милок, не бойся. Не съем я тебя. Поспишь, а утром с Кошей посоветуемся, что с тобой делать.
Уложив его на сундук, бабка провела руками над многострадальным боком, пошептала, и боль ушла. Лампу старуха унесла с собой. Виктор закрыл глаза, чтоб не мерещились в темноте страшилы, населявшие комнату. Пахло мятой и еще чем-то смутно знакомым, возвращающим в детство. Приятное тепло растекалось по телу. Ребра больше не болели. Согрелись руки, теплая волна подбиралась к ногам. Незаметно подкрался и сон.
На рассвете избушка приподнялась, повернулась тремя окнами к воротам, а крыльцом к будке Буяна. Качнувшись, притопнула куриной лапой. Виктор, наблюдая все это из-за ворот, поражался, зачем к избушке приделали мезонин. В нем не то, что усидеть, не размазаться по стенам трудно. Размяв ноги, избушка в два шага подошла к воротам. На балкончик выскочила деревянная морда с короткими ножками и ручками. Ухватившись за перильца, заорала:
- Чего стоишь?! Открывай!
Буян отвернулся. Зевнул так, что любой лев удавился бы от зависти, и не двинулся с места. Ему не было дела до этих криков.
- Ты! Там! За воротами! Открывай! Она же сейчас прыгнет! Если ногу сломает, Нина голову оторвет!
Виктор кинулся к плетеным воротам, скинул проволочное кольцо и потащил на себя длинную воротину.
- Шустрей! Невтерпёж ей! – деревянная морда коротко оглянулась, кивнула. – И сам далеко не уходи. Как мимо пойдет, на крыльцо прыгай! Понял?
Виктор бросил норовившую утащить за собой створку ворот и побежал ко второй.
Избушка присела. Похоже, стартовать собиралась. Разогнав тяжеленную воротину, Виктор бросился наперерез пролетавшему мимо крыльцу. Он думал, что промахнется, но попал точно животом на ступеньки. Избушка сделала очередной шаг, и ребра приложились к резному столбику перил. Боль заставила зажмуриться. Кто-то сильной рукой схватил его за шиворот. Рывок, и он уже в избе.
Открыв глаза, Виктор обнаружил, что лежит на сундуке. В окно светит солнце.
Старуха поправила одеяло, посмотрела в глаза.
- Проснулся? Потерпи, милок! Потерпи. Сильно ты приложился. Ужо, я этому Кирюше! Добрых людей пугать вздумал.
Поводив над горящим боком руками, бабка вышла из комнаты.
- Нина Кирилловна, а кто такой Кирюша?
- Смотритель Дубков.
- А где такая деревня?
- Деревня? Ах, вот ты про что. Не деревня, - бабка уже стояла рядом. – Бор это – Дубки называется. Там, где ты упал. Вот! Жуй!
Вместо ноющей боли, как и вчера, разливалось тепло солнечного дня. Виктор сел. Взял корешок. Передернулся в ожидании горечи, обреченно сунул его в рот и стал слушать, что ему говорят.
- Кирюша загордился лишку. Как Коша его фигуру у ворот поставил, так и загордился. Добрым людям глаза отводит. Может кружить весь день. А может в болото завести. Хорошо, в болоте не он хозяин.
Старуха присела на разлапистую корягу, верх которой изображал мужичка с длинными волосами и перепонками между пальцев. Сейчас, на солнышке Нина Кирилловна уже не выглядела на двести лет, как в неверном свете керосиновой лампы. Морщинистые щеки заливал здоровый румянец. Нос демонстрировал изящество линий. За горб Виктор, похоже, принял капюшон старой офицерской плащ-накидки, что висела на вешалке за открытой дверью.
- Кирюша, когда ты упал, испугался, что не вовремя глаза отвел. Вину свою почувствовал. Направил ко мне, - бабка с улыбкой смотрела на тщательно жующего Виктора. – Да! Ключи от машины у тебя в куртке лежали. Так их Коша взял. Через полчасика пригонит. Тебе лучше не ходить пока. Полежи. И потом пару-тройку дней ходи поменьше, да не наклоняйся.
Виктор нежился в лучах утреннего солнца. Запахи от травок, развешенных под потолком, приятно бодрили, навевая яркие летние картинки.
В дверь протиснулся высокий мужик с квадратными плечами. Протянул ключи.
- Я машину там, за поворотом оставил. К воротам подъезжать опасно. Изба может испугаться.
- Изба…
- Да. Взбрыкнет - на пол полетите. Бабушка говорит, вам еще пару дней поберечься надо.
Это, наверное – Коша. Голос у него был ему под стать – громкий, бархатный, берущий за душу. Ручищи огромные. Коша помог Виктору встать, практически поднял и поставил.
- А почему вас Кошей зовут?
Мужик улыбнулся, показав такие же, как у бабки, белые ровные зубы,.
- Это бабушка… Родители назвали меня Георгием, Гошей. А бабушка все Коша, да Коша. Худой я в детстве был. Болел много. Она меня в три года у родителей забрала. По лесу водила, поила отварами, кормила корешками. Выкормила…
Виктор снял куртку с коряги у двери. Под курткой скрывалась деревянная скульптура русалки. Гоша пояснил:
- Это Алена. Она в Глубоком живет. Пришлось резать на берегу, а потом сюда тащить.
- Так это все с натуры? – Виктор обвел рукой выстроенные у стены коряги.
- Да. Я их с детства знаю. Почти всех. Ближних уж точно. Когда учился, ездил сюда на этюды. С тех пор и увлёкся. Пойдемте, бабушка там блинов напекла. Позавтракаем.
Дорога петляла по лесу, будто серпантин в горах. Взлетала на холмы и сбегала вниз, зажатая с двух сторон высоким орешником. Виктор едва успевал крутить руль. Боль ушла, осталась боязнь потревожить поломанные ребра. О вчерашнем дожде напоминал только влажный песок в колее. Полуденное солнце пробивалось сквозь листву, и дорога казалась засыпанной золотистым конфетти. Грусть от расставания с очаровательной бабушкой и ее добродушным внуком постепенно уходила. Ночные мытарства в сыром лесу и ужасы встречи с ведьмой казались незначительными.
Гоша, провожая его до машины, сказал: «Вы не думайте, как выехать. Дорогу бабушка откроет. Главное, не пытайтесь свернуть. Опять заплутаете».
Виктор понимал, никогда ему не найти дорогу к избушке с мезонином. Никогда не увидеть ласковую улыбку Нины Кирилловны. Гоша говорил, что его деревянные скульптуры охотно покупают. Может, мелькнёт где-нибудь вырезанный из дерева леший, напомнив о бесславном походе за грибами.
После очередного поворота пришлось остановиться. Посреди дороги стоял бородатый мужичок в тулупе мехом наружу. На его плече примостился филин. Виктор поразился, как деревянный леший у ворот похож на настоящего.
Забытая вчера в лесу корзинка стояла рядом. Леший поднял её. Филин взмахнул крыльями и скрылся среди деревьев. Кирюша подошел к открытой дверце. Смотреть в глаза Виктору он стеснялся.
- Вот. Нина просила передать, - проскрипел леший, и подал корзинку.
Плотненькие боровички были навалены в ней так, что рука еле влезла под ручку.
- Вы меня извините. Я не со зла. Сам испугался, как вы упали, - Кирюша поднял глаза и попытался улыбнуться. – Вы заходите в Дубки. Я вам завсегда грибков, ягодок… Правда, заходите.
|
